— Да ясно... Только больно уж неохота опять в дерьме купаться.
— Ничего. Ты вон к отцу Ипату обратись. У него такая травка есть — любую гадость начисто отмывает.
— Не бесплатно! — громко вставляет отец Ипат. Все смеются.
— Отмывает — не отмывает, что поделаешь? Все равно лезть!..
— Вот именно.
— Рассказывайте.
Отец Ипат рассказывает, а Лугвений задумывается.
— Ты о чем, воевода? — спрашивает Любарт, когда монах закончил, а Лугвений как будто и не собирался ни о чем спрашивать.
— Я думаю, сколько народу взять... Оно бы, конечно, чем больше, тем лучше, только время... Да и не укроешь целую сотню в яме...
— Какое — сотню! Хоть бы десятка полтора! Так что давай самых отчаянных. Надо в ручье плотиков навязать, чтобы тройками или парами заплывали незаметно. Сам первый пойдешь, оглядеться и распорядиться. Там по ходу дела решишь, может, всех и не дожидаться...
— Может, и не надо, это уж как ворота сторожить будут. Ну а открою я ворота, и что?
— Тогда Бобер ворвется.
— Как же он через ров?
— Это уж его забота.
— Ну что ж, его — так его...
— Может, мостик поправить придется, так ты уж пригляди. Ладно? — предупреждает Бобер.
— Ладно, — впервые сегодня улыбается Лугвений.
* * *
В эту ночь Жигмонт на Оленьем выгоне не велел жечь много костров, чтобы не спугнуть литвин.
В эту ночь Кейстут готовился разбить поляков.
В эту ночь Лугвений, навязав плотов, готовился с самыми ловкими своими бойцами искупаться в дерьме.
В эту ночь Бобер, подтащив почти к самому рву укрытый ветками длинный мост, ждал, когда откроются ворота острога.
В эту ночь князь Любарт готовился взять острожек и покончить с поляками в Городло.
В эту ночь князь Дмитрий Кориатович готовился к своему первому бою.
* * *
Когда стемнело, Любарт погнал два полка демонстрировать по реке, слева и справа от крепости. Прикрываясь от стрел большими (на троих-четверых), сплетенными из ивы и тальника щитами, воины переходили протоку и перебегали под защиту нижнего частокола. На стенах сильно занервничали, забегали, замелькали факелы, поляки кинулись стрелять, готовить кипяток и смолу.
В темноте воины Лугвения завели один за другим свои плотики в протоку и исчезли там под прошлогодним бурьяном, а «бобры» подтащили и положили против ворот сделанный днем в лесу мост. Был он узенький и длинный — десять сажен, наполовину длинней, чем требовалось, но ведь его надо было надвинуть, а это...
Справа и слева шум стоял большой. Дружинники Бобра замерли вокруг своего, замаскированного хвоей, чудо-моста. Ждали.
Митя стоял сзади, рядом с дедом и монахом, и сжимал зубы, чтобы они не стучали друг о друга, потому что каждая частица его тела мелко, противно дрожала.
«Что такое? Боюсь, что ли? Да нет вроде. Почему же дрожишь-то, как овечий хвост? Непонятно! Тоже мне — вояка!.»