— Но все равно ты неправильно бьешься! С таким боем я тебя в битву не пушу! И не думай!
— Дед! Да ты пройди меня сначала, а потом не пускай. Я тоже Гаврюхе говорил, а как стал биться — шишь! Я и до сих пор его пройти не могу, он как заколдованный!
— Тоже колдуна нашел! Что ж он мне ничего не показывал?
— Да он пытался! Говорит, ты его слушать не стал.
— А где ж он научился?
— У отца. А тот у русских, у кого-то, то ли у дебрянцев, то ли у рязанцев.
— Ну-ка, ну-ка! Давай-ка еще! — Дед подбирает меч, но размахнуться как следует не может — больно.
— Ах ты, бесенок! Как бы ребро не попортил...
— А ты-то бабахать начал! Я думал — живым не уйду!
— Ну, я, вишь, увлекся... Пойдем отдыхать! Ребятки! Найдите-ка мне Гаврюху, пусть к отцу Ипату зайдет.
Они разоблачаются, а угол уже гудит от десятка поединков. Воодушевленные интересным зрелищем, отроки кинулись пробовать свои силы.
Бобер идет в светелку монаха радостный: «Ну вот! Какой внук вырастает! И смел, и умен! А как он меня мечом!»
Отец Плат запалил коптилку, сидит, бубнит что-то, переписывает своего Плутархоса.
— Слышь, отец Ипат, подрос наследник-то у меня! — Бобер плюхается на лавку. — Так мечом огрел — ребро пополам!
Монах оборачивается недоверчиво:
— Правда, что ль?
— Ей-Богу! Гляди, руку поднять не могу!
Ипат удивленно дергает шеей, смотрит на Митю. У того виноватый, разнесчастный вид.
Дед вдруг начинает хохотать во все горло. Расплывается и монах. Входит Гаврюха.
— Звал, воевода?
— Звал! Ты что же, стервец, мне с внуком сделал?! А?! Руку ему сбил! Как ты его драться научил?
— Как драться?
— На мечах.
— А-а... Да по-своему. Чтобы полегче было.
— Как-как?! Чтоб полегче?
— Да...
Бобер удивленно оглядывается на монаха, тот ухмыляется. Бобер вскрикивает:
— Что?! И ты, что ли, руку приложил?
— Не без того...
— Ах вы засранцы! — Бобер бьет кулаком по колену и кривится от боли. — Ну ладно! Мне уже поздно переучиваться, а он, видно, пусть. Пусть по-твоему бьется. Но я еще посмотрю, нет ли изъянов. Хорошенько посмотрю! А?