Тогда Станислав велел звать князя. Дмитрий подъехал на неоседланном коне, босиком, только рубаха и порты.
— Ну!
— Глянь, князь. Кое-кто уже возвращаться начинает. Дмитрий посмотрел внимательно, но с полминуты, не больше:
— Вот когда они не по одному, а толпами поедут, тогда... Гаврюха, ты тут?
— Тут, где мне быть.
— Вели седлать и выводить на опушку, на исходный. Сотников ко мне. Мой доспех сюда.
Начали подъезжать сотники. Дмитрию подвезли доспех. Он начал неторопливо седлать, одеваться, изредка взглядывая на поле.
Мысль о гибели деда все сильней давила его. И уже не только и не столько горем, сколько тягостной заботой: как будет дальше?
«Как с Любартом теперь сложится? С Бобровкой что будет? Куда подаваться? Как себя вести?»
Ему и стыдно было, что пред ликом такого горя он вдруг ударился в житейские мелочи, но и отделаться от них не было никакой возможности. А самое скверное — они отвлекали его от главного.
Вот он — бой! Все силы ума надо собрать и направить на одно — победу. А тут...
Простительно, если бы его оглушило горе. Так ведь нет! Если себе не врать: горе было, ощущалось, до тошноты, до боли, но оно не мешало думать, помнить, принимать решения. Мешали вот эти житейские: как? Куда? Что теперь?
«Дьявольщина!»
Конь был оседлан. Доспех надет, подтянут, пригнан.
По полю потянулись мелкие и крупные ватажки немцев, обремененных награбленным добром: доспехом, лошадьми.
Дмитрий сделал знак «к бою!». Лес позади него зашевелился. А он смотрел на едущих немцев, и ничего не отмечалось у него в голове кроме их длинных от заходящего солнца теней.
И вдруг ни с того, ни с сего стоявший рядом Гаврюха шепнул:
— Ремешок у него на шлеме перетерся. Или подопрел.
— Что?!! — почти вскрикнул Дмитрий.
— ...Не обрезан, а порвался. Вот тут, под ухом, я посмотрел...
У Дмитрия словно чирей прорвало: боль пронзила и отпустила, слезы побежали в небольшие еще усы, и словно шепнул кто-то: «Отомсти за деда, и ты успокоишься».
Дмитрий не стыдясь, не отирая слез, повернулся к солнцу. Хоть оно и спряталось за лес, хоть и было на западе, ведь он всегда обращался к НЕМУ на солнце. Перекрестился и склонил голову. Мелкие мысли оставили его.
Снял свой шлем с луки седла и внимательно осмотрел ремешок и застежку. Потом медленно надел, поправил, застегнул. Стоявшие вокруг сотники, разведчики, отроки с тревогой смотрели на него. Дмитрий вскочил в седло, оглянулся, скривил рот в вымученной улыбке:
— За деда надо отомстить, ребята. Иначе Он нам не простит. И было ребятам непонятно: он — это дед или Он сам, Бог.
— Не сомневайся, княже, — тихо ответил за всех Вингольд.
— Все готовы?
— Да.
— Выходим, как бились: Михаил, ты левый фланг, ты вместо деда. Вингольд — правый, я в центре. Сильно не растягивайтесь, чуть что — ко мне плотней, а то растеряемся. Корноух, ведешь арбалетчиков сразу, вместе с Михаилом и разворачиваешься на восток. Охранишь нам тыл. Чтобы ни одна тварь не прорвалась!
— Постараемся, княже.
— По местам! Я дам знак, — и отвернулся к немцам.