— Мыслителей развелось, мать вашу!.. Успеют — не успеют... — и тут только до него дошло, о чем спросил гонец. Ведь он имел в виду не то, как долго придется останавливать и возвращать волынский полк, а то, что Олгерду самому придется сматываться отсюда с минуты на минуту! И куда же тогда возвращаться волынцам?
Туг Олгерд так смачно и грязно выругался, что даже самые сдержанные старики в его свите сказали: «О-о!» и прониклись сознанием, что произошло непоправимое.
* * *
Гонец легко нагнал волынцев. Ему указали главного. Он подъехал и передал приказ.
— Скажи Великому князю Олгердасу, что он... — Дмитрий поднял глаза и увидел молодое умное лицо, рот в тонкой полуулыбке. Как ни хотелось ему сейчас послать подальше Олгерда с его приказами, эта улыбочка остановила круче кнута, он понял, что сейчас запросто может потерять голову.
— Передай князю Олгердасу... Как только я остановлю и соберу полк... Я вернусь прикрыть отход...
— Отход?
— Да, отход.
— Но полк, кажется, в порядке? — гонец смотрел нагловато, но Дмитрий сейчас не мог даже разозлиться:
— Как тебя зовут?
— Василий.
— Русский, значит?
— Русский.
— Я вижу, ты неглупый парень, все понимаешь. Поэтому передай князю именно то, что я сказал. Я не забуду тебя, учти! — и заглянул гонцу в глаза. Тот отшатнулся:
— Будет исполнено, князь! — Гонец поднял коня на дыбы, развернул и кинулся прочь.
Дмитрий понимал, что сбежал. Хуже того: сбежал первым. Но понимал он и то, что оставаться сейчас на поле ему, не имевшему своего участка фронта, за который бы он отвечал, который бы оборонял, было глупо, только трата людей.
Дмитрий надеялся, что когда все побегут, а в этом он не сомневался, его уход смажется, не заметится. А вот если он поможет в арьергарде, тут и смысл, и оправдание.
— Давайте к лесу.
Полк начал забирать влево, к северу, там виднелся внушительный клин леса с извилистой густой опушкой, там можно было легко спрятаться и привести себя в порядок, решить, как быть дальше.
Дмитрий скакал оглушенный. Дед стоял у него перед глазами, но потеря все еще не осознавалась, он одеревенел, отупел.
И приказания отдавал машинально, не осмысливая. Только когда заскочили за выступ леса, стали втягиваться в чашу, считать потери, спешиваться, когда подвезли деда, бережно сняли с седла и положили на землю, подложив, как живому, под голову его темно-вишневый плащ, что-то взметнулось, взлетело в нем, он увидел все как будто впервые, упал на колени, прижался лицом к дедовой груди и разрыдался.
— Дед! Как же я теперь?! Как же мы теперь без тебя?!! Эх, дед, дед... Долго ли это продолжалось, нет ли, но понемногу пришло успокоение, ему стало полегче. Он наконец прочувствовал, что произошло. Осознал, что ничего не поправишь. А ему, оставшемуся, надо жить дальше, надо блюсти и оберегать этих людей. Теперь он один за них в ответе, он один — их надежда и опора.
Дмитрий отер лицо, оглянулся. Рядом стоял лишь монах. Дмитрий удивился было, но сообразил: монах разогнал всех, чтоб не видели слабости князя.
Что ж, многое, ох, многое нельзя князю... Даже о самом родном человеке погоревать, просто, как горюется, без оглядки — нельзя.
Он поднялся. Вздохнул, тряхнул головой, подражая деду. Оглушенность его, оцепенение — прошли. Остались горечь и злость, но остро, ясно ощутимые.
Заработала голова, четко, быстро:
— Отец Ипат, бери каких надо и сколько надо людей, вези деда в Бобровку.
— Помилуй Бог, князь! Да как же тут-то? Я бы тут...
— Все! Для тебя война кончена! Вези! Хоронить — меня дождись. Монах понял, и слезы встали у него в глазах: «Значит, и за меня испугался, волчонок... Меня боишься потерять! Ах, сынок! От судьбы ведь не уйдешь!» — Он промолчал и пошел собираться. Подошел Гаврюха.
— Гаврюха, где Станислав?