В груди теплым плеском заиграла радость. . Пять годков в морюшке не полоскались, стосковались люто. Ветровыми немерянными дорогами умчалась шальная молодость и пьяные спотыкающиеся радости. . Ванька влип в отдушину люка – в двое рук не оторвешь – глаза по морю взапуски, думка дымком в бывье. . Мрачные, как дьяволы, мешочники валялись по нарам. За долгую дорогу наслушались всячины. Завидовали житьишку моряцкому:
– От ты и знай... Хто живет, а хто поживает.
– Фарт не блоха, в гашнике не пымашь... Кому счастье, а кому счастьице..
Теплушка замоталась на стрелках. Дружки торопливо усаживали на загорбки мешки свои, обрадованно гудели дружки:
– Чуешь сгольго версд ужег одсдугали. .
– Машина чедыре голеса. Пригрохали.
2
С вокзала неторопливо шли по знакомым улицам. Разглядывали дома и редкие уцелевшие заборы. Попридерживали шаг у зеркальных окон обжорных магазинов, –
слюна вожжой, – в полный голос мечтательно ругались:
– Не оно...
– Какой разговор, все поборол капитал.
– Наша стара свобода была куда лучше ихой новой политики.
– Была свобода, осталась одна горька неволя.
– Маменька, сердце болит...
Взгрустнулось о семнадцатом-восемнадцатом годочке, очень подходящем для таких делов: грабнул раза и отыгрался, месяц живи, в карман не заглядывай.
– Давить их всех подряд...
– Брось, Ванька.. Говорено-говорено да и брошено.
Бить их надо было, когда оружье в руках держали, а теперь
– грызи локоть...
– Мало мы их били...
– Мало...
Мотнулись в порт.
– Чур не хлопать. . Ногой на суденышко, кока за свисток, лапой в котел!
– Ну-ну...
– Охолостим бачка два, штоб пузяко трещало.
– Слюной истекешь ждамши-то.
Бухту заметал гул.
Сопя и фыркая, ползали буксиры. Сновали юркие ялики. На пристанях и вокруг лавчонок вилось людье, ровно рябь над отмелью. Корпуса морских казарм, похожие на черепах, грелись под солнышком на горе. Полуденную знойную тишину расстреливали судовые гудки.
Ванька харкнул на кружевной зонтик дамы, плывущей впереди, коротко проржал, будто пролаял, и повернулся облупленнорожий к корешку.
– Монета е?