Ничего невозможного нет, так он убеждал себя каждый раз, когда понимал, что вряд ли переживет очередную ночь. Но тем не менее дотягивал до самого конца и встречал рассвет, или истекая кровью, или шатаясь от голода и усталости, — но обязательно с трофеем. И никак иначе.
— Ты куда? — сонным голосом пробормотала девушка, когда мужчина, стянув с тюфяка застиранное покрывало, скрипнул входной дверью.
— Здесь душно, — солгал он, — пойду лягу на улице.
Намучавшись за ночь, Импи согласно кивнула и тут же заснула, едва только сомкнув веки. Охотник, завалившись в солому, накрылся и долго противостоять желанию уснуть не смог. Главное, чтобы не будили, главное, чтобы дали шанс попробовать разобраться с проклятием самому… Кто знает, сможет ли ему помочь ведун или знахарь? Шанс невелик. А потому приходится действовать самостоятельно. Как и всегда, впрочем.
Ощущение собственного тела пропало сразу же, и густая чернота, стоявшая перед глазами какое-то время, медленно начала рассеиваться, бледнеть, окрашиваясь в пасмурные серые тона. Пахло сырой землей и влагой. Слышался шум воды. Охотник все больше поражался реалистичности собственных снов, тому, что снами их назвать было все сложнее и сложнее. И если в первый раз он брел по такому манящему ослепительному золоту, то сейчас, разомкнув глаза, видел перед собой лишь серое скучное небо с прорезями темных облаков. Понял, что лежит так же, как и заснул.
Поднялся. Осмотрелся вокруг — снова незнакомое место. Ровное, гладкое место, поросшее черной травой, пробившейся сквозь подтаявший посеревший снег; темно-рыжие высокие камыши на близком горизонте. Сырость. Озноб. Холодный, пронизывающий ветер, пропахший влагой и запахом разлагающейся растительности вроде мха или еще чего-то такого. И странные мысли. Одна, та, что звучит отчетливо и громко, приказывает идти дальше, к горизонту, обозначенному линией камыша. Другая, полумертвая, больше походящая на эхо, истошно кричала почти охрипшим, таким отдаленным голосом: «останься».
Ноги намокли в каше подтаявшего снега и размытой грязи. Заморосил мелкий, противный дождик, а потом…
Потом послышались хлюпающие шаги где-то за спиной, шаги спешные и широкие, готовые сорваться в бег. Резко оборачивается:
— Кто здесь?
Но не видит никого. Ни за спиной, ни впереди, нигде. «Может, показалось?» — подумалось ему на долю секунды. Отдаленный издевательский смех доказал обратное, врезаясь в мозг.
Он уже не раз слышал такой страшный смех. Издевательский, самодовольный смех вампира, напившегося горячей людской крови. Окровавленные губы чудовища тогда не шевелились, были плотно сжаты, но голос звучал. Звучал в мозгу, во всем теле, содрагая внутренности, звучал отчетливо и ясно. Он насмехался над ним какое-то время… Точно так же, как и сейчас. Оружия снова не было.
Хлюпающие шаги раздались снова. И на этот раз перешли в бег.
А когда охотник обернулся через плечо, ожидая снова увидеть темную сырую землю с сереющими островками рыхлого, мокрого снега, почувствовал, что сердце, кажется, перестало биться.
Потому что рыжее патлатое чудовище с алебастрово-бледной кожей, еще более белой в пасмурном свете, с истошно-синими глазами ярче горечавки, ярче граненых сапфиров в имперских украшениях, гналось следом, а короткий черный плащик, подбитый мехом, развевался на ветру.
Он бросился к горизонту, туда, где темно-рыжие камыши шелестели на ветру, хотя отдаленный голос вопил: «не смей». Как не сметь? Как не сметь, когда смерть летит по пятам и дышит в затылок? Исгерд бежит, что есть сил, задыхается, чувствует, что сердце из груди выскочит, но не сдается, не позволяет сбавить темп. А ноги невыносимо тяжелые, их слишком сложно поднимать, заставлять бежать — так бывает только во снах. Только в кошмарных снах.
И останавливается в последний момент, ровно тогда, когда камыши оказываются слишком близко, а там, в этих темно-рыжих зарослях, горят тысячи вампирских мертвых глаз, просверливающих в теле сквозные отверстия.
Охотник без раздумий кинулся бы дальше, сквозь камыш, не испугался бы тех, кто ждет в шелестящей чаще, но остановился. Ведь там, где он стоит, земля кончается. И уходит в пропасть. В бесконечную пропасть с почти черной лентой реки непостижимо далеко внизу. Как раз там, где из воды торчат клыки острых, как бритвы, скал.
Исгерд чувствует, что готов умереть. Что смерть в сотни раз приятнее, чем ощущение мертвого дыхания стригоя в затылок.
— Вот ты и попался, — звучит насмешливый, ровный и такой отвратительно уверенный голос. — Не убежал от себя. Я же говорил.
— Зачем я тебе?
— Интересный вопрос. И мне известен ответ. Им — тоже, — вампир указал на тысячи мертвых, сияющих призрачным блеском глаз. — Ты убивал нас, вырезал, как скот. Нам нужна плата, охотник.
— Ты всего лишь сон, — голос Исгерда звучит увереннее. Он пришел, чтобы бороться.
— Ошибаешься, — улыбнулся вампир, склонив голову. Рыжие пряди упали на неестественно-бледную кожу. — Разве во снах бывает вот так?
Охотник не ожидал. А когда среагировал, было слишком поздно. Потому что рыжее чудовище поменялось в лице, приобрело черты Мары и стало совсем страшным. Алебастровое лицо расплылось, почернело, так, что лишь глаза лихорадочно блестели, а мужчина, отчаянно хватаясь пальцами за край пропасти, уже висел над бездной. И чувствовал боль, страх, чудовищное головокружение. Ощущал приближение смерти. Такое, какое бывает лишь в жизни.
Убивал нас сотнями!
Резал! Кроил!
Вбивал колья в грудь!
Убийца!
— Все вы иллюзия! Дешевый фокус Мары!
Убивал! Резал! Кроил! Должен заплатить сполна!