— Ужели. Можешь ложиться спать, я сдержал свое слово. Дело за тобой, Импи, — охотник устало завалился на тюфяк у стены, сразу отбрасывая на пол покрывало — было душно. — Еще пару дней, если можно. И я уйду.
— Может ты… останешься? — голос девушки заметно дрогнул. — Насовсем. А еще… не хочешь в кровать?
Волки спят среди корней…
Охотник нахмурился, вспомнив прошлую попытку предаться греху. Как ее звали? Ах да, кажется, Рита? И сколько таких было, этих Рит? Определенно, много. Только воспоминания вызвали неприятные мурашки по спине, стоило лишь отыскать в памяти, пусть и бессознательно, голос стригоя.
— Исключено, — и потерял связь с внешним миром.
Ненадолго. Вопреки ожиданиям.
***
Заснул охотник действительно быстро, уверен был в том, что перед глазами будет стоять глухая тягучая чернота, через барьер которой не пробьется и самый короткий, сбивчивый, нелепый сон, пугающий бредовым содержанием, но ошибся. Наверное, в сотый раз за последнее время. У него вообще появлялся весомый аргумент не доверять себе и с каждым днем он становился все более логичным и правильным. Да и вообще, как чему-то верить после бесконечной череды ошибок и невезения? Чертова участь…
Сон не отпускал.
Сжимал в цепких объятиях все крепче.
Но сначала подманил. Аккуратно.
Он стоял посреди бескрайнего золотого моря, чьи многотонные, гладкие, шелестящие волны слепили глаза червонным золотом ярче солнечного света, ярче раскаленного до бела металла, ярче пламени дикого лесного пожара. Тихий, монотонный шелест и запах пшеничных колосьев, невыносимого, но такого приятного жара, разомлевших под солнцем полевых трав… Запах свободы и полета. Невесомости и бесконечности. Независимости и спокойствия.
Высокие колосья, качающиеся на раскаленном, но таком родном ветру, нежно и ласково принимают на себя тяжесть мужского тела, обнимают, даже совсем не колются. Только все так же тихо-тихо шепчут, убаюкивая. И хочется засыпать и до конца видеть бескрайнее, чисто-синее высокое небо без единого рваного облачка с сияющим в самой вышине палящим солнечным диском. Слушать песни полей и чувствовать свободу от мрака и ужаса окружающей действительности.
Веки тяжелеют, и такая приятная, ноющая слабость растекается теплой лужицей по каждой клеточке измученного жарой и бесконечной охотой тела. Медленно, тягуче и так приятной. Так хорошо, что хочется заскулить от счастья, свалившегося на жизнь, жизнь цепной шавки на поводу у звонкой монеты, что превратила его существование в вечную зависимость, которую не излечить.
Горячий ветер ласкает огрубевшую, обветренную кожу лица, треплет темные жесткие волосы, взлохмачивая буйные пряди. Так хорошо и вольно. Спокойно, как давно уже не было. Легко. Он сдается, раскинув руки в стороны, открыв лицо солнцу, полной грудью вдыхает жаркий аромат, жадно глотает вздох, едва ли не захлебываясь в чуде исполнившейся мечты о покое. Он не хочет уходить.
Охотник!
Эй, монстробой!
Давай, попробуй! Поймай!
Ха!
Размыкает веки с трудом, хлопает длинными черными ресницами, пытаясь понять суть происходящего. Таит дыхание и переводит руку на бедро.
И кинжала нет. Вообще ничего нет. Только смятые колосья, что ярче и жарче полуденного солнца в зените…
Шавка!
Ну, давай же, вставай, лови, круши, терзай! Режь, крои!
ДАВАЙ!
Встает.
Поднимается, отталкиваясь от червонного золота рукой и плывет по колыхающемуся океану, выжигающему глаза ослепительным сиянием. Медленно, не дыша. Тихо. И чувствует, затылком, спиной ощущает тысячи, сотни тысяч мертвых взглядов.
Пес!
Ре-е-ежь!
Убивай людей!
Вбивай в сердца спящих кол!