За каждую каплю пролитой крови!
Разжимает пальцы. Сдается. А будь оно что будет! И летит.
Но совсем чуть-чуть, потому что стальная хватка до боли сжимает запястье, от чего охотник вскрикивает…
А когда открывает глаза, то лежит возле колодца. Бездонного колодца возле дома Импи, вода в котором давно была непригодной для питья. На дне которого были камни. Черные, острые камни. Он бродил во сне, мог умереть…
Если бы не…
Если бы не кто?
Ответом стал пучок цветов на краю колодца.
Пучок невзрачных желтых цветов бессмертника.
========== Глава шестая: “И рассыпались надежды прахом”. ==========
— Прощай, Импи. Спасибо за гостеприимство, — голос охотника девушку пугал ровно так же, как и отрешенные потерянные глаза, утерявшие вообще всякий человеческий блеск.
— Пока, теть! — махнул рукой найденыш-Адам, другой цепко схватившись за луку седла.
— До встречи, до встречи…
Она явно ощущала, как в груди что-то неприятно ноет и так и кричит о том, что не хочет отпускать охотника; она и сама не хотела, но понимала, что он не останется. Что никогда не променяет свою жизнь странника на просиживание штанов на одном месте до конца своих дней, и тем не менее не могла отказать себе в хрупкой мечте.
— Герд!
Он обернулся через плечо, так, что темные волосы, откинутые назад, снова упали на лицо. Не сказал ни слова. Только посмотрел вопрошающе потухшими карими глазами, еще более темными на побледневшем изможденном лице.
— Н..ничего. Прости.
Охотник понимающе кивнул и осторожно тронул пятками отдохнувшего, сытого мерина с перетянутой ногой. Адам, все еще сжимая луку, смотрел на одинокую фигурку застывшей на пороге Импи. Солнце только-только поднималось на востоке, даже роса с травы не успела сойти. Охотник бы проспал, отложил бы отъезд еще на несколько дней, если бы не проклятие Мары, которое одержало над ним абсолютную победу. Попытался бороться и позорно проиграл, сорвавшись с обрыва в черную бездну. Умер бы, если б не стригой…
А мерин все удалялся и удалялся, шел медленно, но почти не хромал, шел спокойно и ровно. Становился все меньше, пока вообще не исчез из виду, а Импи осталась одна.
Совсем одна посреди глуши и выжженных степей. В разваливающемся доме, без копейки в кармане и с ребенком на руках. Одна на все хозяйство. И на всю жизнь тоже — одна, уже не рассчитывающая на чью-то помощь, приглушившая мечту о семье, о пустоте, которая не будет давить на само существование.
— Удачи, охотник, — прошептала она уже пустому месту, горизонту, с которого пропал силуэт ссутуленного под тяжестью нового бремени всадника. — Ты только живи…
Разумеется, до всадника эти слова не долетели. А если бы и долетели, то Исгерд Бранн, охотник на вампиров в четвертом поколении, наверняка бы страшно обиделся.
Это ли жизнь? Он знал, что так люди не живут. Что не их это участь, кочевать из одного хутора в другой, от деревень к городам, и так всю жизнь, в погоне за призрачной тенью чудовища, скрывшегося под пологом таинственной ночи. Нет, не живут… Не страдают, каждый раз привязываясь к человеку и теряя его, не успев и узнать толком. И хотя эту привязанность он всеми фибрами души старался приглушить, толком из этого ничего не вышло. Таким он был. Зачастую доверчивым и слишком одиноким.
Побитым собачьей жизнью.
Все они, нищие охотники, пусть даже и способные, овладевшие ремеслом, делились на два типа: дворняжек и волков.
Первые всю жизнь скитались, искали пристанища и выполняли самую черную работу за копеечную плату. Жили от вампира к вампиру, брели месяцами по следу, пересиливая себя, сжимая зубы, чтобы не взвыть от холода и голода, от дождя, что часами донимал и вымачивал шкуру до последней шерстинки. Терпели обиду, боль, все терпели, и однажды, чисто по случайности, получали ласку. Останавливались где-то на несколько дней, жили, как королевские лабрадоры, сытые, чистые и довольные выпавшей участью, искренне радовались ей, визжа от счастья и размахивая хвостом, плясать на задних лапах готовы были, а счастье вдруг кончалось. И потом снова собачья жизнь. А в место, где прикормили, все тянуло и тянуло, как магнит. Потом, конечно, тяга пропадала, да только ненадолго. До следующей, что будет сводить с ума не меньше предыдущей.
Вторые же всю жизнь были одиночками и существовали исключительно ради себя. Если у дворняжек и было что-то в родном краю, то волки не могли со всей уверенностью заявить, что, да, есть у них место, которое они с чистой душой зовут домом. Их вообще ничего не держало. Ни вышеупомянутого дома, ни семьи, ни даже места, куда бы тянуло — не было ничего родного, святого и дорогого сердцу. На случайные связи, попадающиеся по пути, они смотрели с неколебимым скепсисом. Выполняли свою работу, получали заслуженную плату и уходили, будто их и не было — без сожалений и душевных терзаний. Сколько волка ни корми… он все равно на охоту убежит, и ничего дикого зверя, страшащегося ласки и теплоты душевной, не удержит.
Исгерд же ни к тем, ни к другим себя отнести не мог. Вообще раздвоением личности страдал.
Иной раз, как в случае с Импи, что-то заденет, резанет сердце, как остро отточенный клинок, и, казалось бы, незаметная рана ноет слишком долго — днями, неделями, порой месяцами не дает забыть о своем существовании. Иногда же выйдет из дома с презрением и чувством ущемленного достоинства, когда такая вот хозяйка предложит остаться, и, высоко подняв голову, в одиночестве спешно покидает дом, не вспоминая о нем больше. Так что дворняга и волк в нем боролись.
Только сейчас, в этот самый момент, в нем не то что пес, в нем вообще все погибло.
Он ненавидел себя.