Его волнение отразилось на состоянии мамы, она начала больше спать.
— Просто я пытаюсь избавиться от его напряжённых нервов.
На что я сглатываю и сжимаю ее руку, зная, что это неправда.
Это следующая стадия болезни, мы не можем от нее избавиться.
Всей душой я хочу хотя бы на мгновение увидеть Сэма и Уилла, убедиться, что они в порядке. Или попросить Селени найти Люта и узнать, что он думает.
Но я этого не делаю. Па излечил Сэма и Уилла. Семья Люта позаботится о нем, как и моя — обо мне. Так все устроено, сейчас я сижу рядом с увядающей мамой, пока на горизонте рождается страх за предстоящие события. Я чувствую, как она, ожидая, иногда вздрагивает.
Я не пеку и не доставляю заказы, я не вижусь с Селени, не вижу море. С Па и Ма мы томимся в ожидании, а я пытаюсь не выглядеть так, будто меня тошнит от осознания происходящего. Даже если меня примет университет, моих знаний не достаточно, чтобы спасти маму. В любом случае она умрет, в этом я уверена. Разве что новое лекарство Па сотворит чудо.
Стоя в лаборатории, я морщу нос от вяжущего запаха спирта. Я смотрю на клетки с крысами, пробники и образцы с кровью, изо всех сил пытаясь понять, что несут в себе царапающие толчки в моей голове. Я что-то упускаю. Оно прямо передо мной, но я не могу понять что.
Затем приходит письмо.
Взбив мамину подушку, я смотрю на освещенных солнцем чаек, когда Па врывается с запечатанным в толстый желтый конверт письмом, напоминающим маму в слоях желтого одеяла.
Он задерживает дыхание, пока смотрит, как я взвешиваю его в руках. Толстая бумага в моих руках немного тяжелее, чем я ожидала, для простого ответа нет или да. Я хмурюсь, возможно, они решили избежать экзаменов, прислав решение о дисциплинарных мерах. Может, это официальное приглашение. Радостное волнение испечет под гнетом логики. Я видела их лица после испытания, сказать, что половина из них была в ярости, было бы большим преуменьшением.
Я протягиваю письмо Па.
— Открой его.
Но он качает головой.
Я смотрю на него, а затем перевожу взгляд на маму. Сломав восковую печать и достав содержимое, я не глядя, протягиваю бумаги ей.
— Сначала ты прочти.
Ее глаза становятся влажными, кивнув, слабой рукой она берет бумаги и просматривает первую страницу. Пока мы томимся в ожидании, она протягивает руку за следующим листом, затем еще за одним, вчитываясь в содержимое каждого.
— Все десять листов состоят из предостережений и оговорок, — наконец, шепчет она. — Но… — моргнув, она замолкает и переводит взгляд снова на первую страницу, словно проверяя, не упустила ли она чего.
— Хелен, что они решили? — Па стоит рядом с мамой, на лице у него настоящая тревога, кажется, что он уПадет в обморок.
Ее губы растягиваются в улыбке, а по лицу стекают тонкие, едва заметные слезы.
— Я горжусь тобой, — говорит она. Затем переводит взгляд на Па.
— Правление согласно позволить Рен участвовать во вступительных экзаменах.
Как только содержимое письма отразилось на ее лице, заставив плакать, реальность озаряет и меня. Я стою в лучах солнца, одетая в пижаму, хотя сейчас только шесть часов вечера, и смотрю на счастливо улыбающуюся маму с радостью в ее изнеможенном голосе и любящим взглядом. Я создаю этот образ в своих мыслях и эмоциях, потому что именно такой я ее помню. Таким человеком она не была уже очень давно, и я не знаю, когда увижу снова.
Мне приходит в голову, что ни один человек, каждая клеточка которого полна жизни, не может вызвать такую ужасную болезнь.
Что если Па и я все это время были неправы? Что если распространители болезни не люди?
Откуда она появилась? Растения? Животные? А что если ее распространяют…?
Крысы.
Па все еще радуется письму. Наполненный родительской гордость, он садится на кровать рядом с мамой и, закрыв глаза, берет ее руки в свои. В это же время нарастающее чувство беспокойства распространяется по всему моему телу.
Я хочу рассказать ему свою теорию. Но тогда Па поймет, что это значит. Возможно, мы с ним стали причиной крысиной болезни.
И я молчу. Не хочу портить им этот момент.