А потом я услышал эту «укоризну» не только из огня, но и на самом деле, от отца, и от матери, и от брата с сестрой.
Позвали доктора, Бюхнера, «обследовать меня, как следует, в последний раз». Он пришел, у него была длинная борода, еще длиннее, чем у отца, и руки краснее и холоднее. А волос на голове меньше. Так мало, что моя мать сказала: «Каждый вечер он заворачивает каждый волосок отдельно». И еще: «Он помадит свою бороду, не скупясь», и еще: «Совсем пустой человек, почти безумец». От него сильно пахло помадой и лекарствами, но мне это нравилось. А холодные, красные руки совсем не нравились, и в особенности то, что они заросли густым рыжим волосом.
— Ну, как дела, как дела, дитя мое? — сказал он. — Ты уже здоров?
И, поскольку уже пришла зима, зажег лампу.
Потом:
— Голова ничуть не болит?
Я сказал:
— Уже нет.
И он:
— И не кружится ничуть?
Я сказал:
— Нет, но еще чувствую какую-то легкость, когда схожу с постели.
Он только отмахнулся:
— Это ничего.
Потом поднес лампу к моей кровати и стал внимательно вглядываться в мои глаза.
Не знаю почему, но это мне не понравилось. Я забоялся, хотя был не один. Отец и мать стояли тут же, возле кровати.
Он заметил мой страх:
— Ты испугался?
Я покраснел.
— Нисколько, — сказал я, — но в моих глазах ничего нет.
И он:
— Это сейчас я скажу! А ты скажи только, легко ли ты пугаешься.
— Нет, — сказал я, краснея по-прежнему, и теперь уже широко раскрыл глаза, чтобы он заглядывал в них, как ему вздумается.
Он и заглянул; и сказал:
— Не напрягай так глаза. Просто смотри на меня, как обычно.
Я смотрел. Он улыбнулся.
— Так, так, — и погладил меня, и улыбнулся, но при этом продолжал смотреть в мои глаза, и еще раз погладил и улыбнулся. — Все в порядке, беспокоиться не о чем.
Отец кивнул, а я подумал:
Почему ты меня вдруг все гладишь и гладишь? И почему улыбаешься? Потому что платят?
И он: