Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот, — звучало за палаткой, — мне больше ничего не надо, вот. Мне прекрасно! Мне ужасно как хорошо… — Иришка уже уговаривала себя, Лида слышала, как уговаривала!..

Она долго лежала ничком, не представляя, как взглянет на Иришку. Однако Иришка вошла как ни в чем не бывало и стала собирать вещи, толкуя, что отсырели, пропахли морем.

А садясь на машину, говорила и смеялась со всеми, лихо посматривая из-под челки, но и голос, и смех, и движения были деревянными.

Лида не могла разговаривать. Грубые, жестокие слова готовы были сорваться с языка при взгляде на Азарова.

В нем уже не замечалось никакой неловкости, наоборот — и лицо, и голос были тверды, как у человека, пришедшего к ясному решению. Глаза узились в спокойной, даже ласковой улыбке, когда смотрел на Иришку, а в первом же селе он выпросил у почтальона свежую газету и углубился в политические новости.

«Нет, какая скотина, а?» — то и дело проносилось в голове Лиды. Она тут же понимала, что ругает зря, — если нет большого чувства, если это увлечение, ослепление и он понимает это — из-за чего же ругать? А если наступает «на горло собственной песне» — то делает честно. Не юлит, не гадит тихонько, а прямо и честно сказал. И что же Иришка? Девочка она, что ли?

В ту же минуту Лида поймала тупое, бессмысленное выражение на лице Иришки, глядевшей из-под пушистой челки как-то боком — не лучше того журавленка. И опять ударило в сердце: «Вот гад, а?» И опять понимала, что это глупость, и начинала думать, насколько разные институты — мужчина и женщина!

Полулежа на дне кузова на брезенте, она смотрела в темное небо, утыканное звездами, размытое белесыми млечными дорогами. Звезды то и дело срывались и падали туда, где за рощами, полями и селами оставалось море. Они гасли, не долетая до земли, и всякий раз Лида устремлялась мыслью за ними, стараясь успеть произнести или хотя бы додумать фразу, пока звезда черкнет по небу: «Пусть мы с Данилой поженимся…», «В этом году чтобы…», «Пусть Данька женится на мне…», «Пусть я и Данила — пусть!..»

— Вот так, Радий Иванович, она ведь тогда сразу ушла от мужа. Во всяком случае, очень скоро.

— Тогда?

— Ну да. Может быть, даже вы помогли ей кое-что понять в жизни.

— Я?

Она рассказывала, как встретила на юге Иришку, и соображала, что уехала Иришка от Олега именно в тот момент, когда Азаров был на стажировке в Москве, — так ей было легче. Иришка ведь никогда не обмолвилась о разговоре за палаткой — неизвестно, чье достоинство щадила больше, свое или его. Она даже не призналась, что на этом все между ними и кончилось. Порой говорила туманно, но Лида понимала: говорить-то не о чем. Вернее, Иришка намекала, что все это ей вовсе ни к чему, — не желает она портить ему, чего доброго, карьеру. Так и выражалась — «карьеру»!

Плечи Азарова раздались еще больше, но талия скрылась, и вся фигура приобрела солидность если не ученого, то причастного к ученому миру. Голову покрывал все тот же плотный, чуть побуревший ежик волос, и лицо смотрело мужественно, и взгляд умных зеленоватых глаз оставался добро-снисходительным. По всему было заметно, что жизнь он прожил порядочно, с толком. Должность декана, кафедра, машина, размеренная жизнь, хорошая жена…

Они поравнялись с костром, разожженным в кустарничке. Жена Азарова распорядительно двигалась там среди других мелькавших теней и, несмотря на полноту, прекрасно чувствовала себя в спортивных штанах и толстом свитере (они даже шли ей), — никакой провинциальной прически у нее не наблюдалось.

Азаров слушал, смотрел в море, и отсветы оттуда освещали его лицо, показавшееся Лиде внезапно плоским, ничего не выражающим — такое самодовольное лицо, без всякой живой тайны. Она вспомнила, как поначалу неприятно было встречать его и как потом это перешло в отчужденность, безразличие, словно вырезала его из жизни.

— А журавленка помните? — спросил он, не оборачиваясь, и по тому, как не обернулся и не торопился уходить, она внезапно поняла, что у него все еще болит.

И сказала насмешливо, даже грубо:

— Которого вы убили? — Иришка, журавленок и еще что-то собственное смешалось в ней в одно.

Она ждала, что он возмутится: «Так это же Хохряков убил!» Но он только крякнул:

— А вы все такая же…

— Когда это вы успели понять, какая я?

— Так уж, понял…

— Я думаю, заложенное в нас не проходит с годами, а утверждается — с тем и живем…

Ей хотелось сказать, что просто она честная и что сейчас мода на честность, но это к ней отношения не имеет. Однако он мог бы принять на свой счет и оказался бы прав.

Радий Иванович внимательно посмотрел на Лидию Васильевну и произнес с серьезностью:

— Удивительный она была человек. Я ведь тогда хорошо знал их, моих коллег, — в Польше лучше говорят: «колежанок»!.. Ирина жила в другом мире, другими понятиями и критериями. И вот ведь что: умница, с поразительным чувством самоконтроля, категоричная, она была способна на невероятные, на сумасшедшие поступки. Ведь тогда… — Он помолчал, но тут же продолжал, взглянув остро и доверительно: — Сидим, бывало, на кафедре, ждем звонка на занятия. И она ждет — ни тени волнения. Пойдет в аудиторию, даст задание студентам, и глядишь — стучит в дверь, где я занимаюсь, — вся на нерве: необходимо поговорить, выяснить — не боится ни огласки, ничего. — Он опять помолчал. — Да, так вот я о чем: трезвость, логика, рассудочность и вдруг — невероятная чувствительность…

— Ранимость, — поправила Лидия Васильевна.

Он посмотрел ей в лицо:

— Я уважал в ней чувство собственного достоинства…