Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мужчины, разморенные усталостью, впечатлениями и спиртным, завтракали у костерка. Женщины разливали по кружкам чай, чистили дымящуюся картошку, резали помидоры и огурцы, подкладывали охотникам. Трофеи лежали тут же, связанные за шейки, вытянув перепончатые лапки. Из-за дождя утка утром шла плохо, но оставалась надежда на вечер.

— Ты, Радий Иванович, расскажи нам, как журавлей за гусей принял? — с довольной ухмылкой попросил Хохряков.

— Оплошал, — отозвался Азаров. — Я поздно увидел их и сразу выстрелил, а потом уж только понял.

— А что это вы смеетесь? — сощурив глаза, сказала Иришка. — Сами же и убили его. Еще подбежал и вплотную саданул — в маленького, раненого!

— Уж больно вы впечатлительная!

— Ну, знаете, а вы… такой… носорог!

— Кататься, идемте кататься! — вскочил Радий Иванович, схватил Иришку за руку и, не дав договорить, потащил к берегу, к лодке. — Прыгайте! Смотрите, какая там красотища!

Она упиралась, но потом подчинилась, буркнув сердито: «Нет уж, я сама буду грести!» — и, взмахнув веслами, с силой бросила лодку вперед.

— Ого, — сказал проректор.

— Да уж, оба подают надежды, — заметил Хохряков, и Лиде опять стало скучно, и она, испросив другую лодку и отделавшись от набивавшегося в спутники проректора, тоже выехала по коридору, который вчера так загадочно высветился.

Лодка скользила между деревьями, стоявшими в воде повсеместно. Желтые костры берез, калина, горевшая листами и ягодами, смотрелись в воду, а вода четко повторяла краски и очертания островов, завораживая многоцветьем ярмарки и наполняя странной тоскою сердце — столько кругом обреченного!

На белой глади среди алеющих кустарников далеко проглядывались утки, гордо плывущие по водным коридорам. Черные гаги, или, как тут называли их, лысухи, подпускали близко. Спешит, спешит на ровном расстоянии, а заметит приближение — взметнется, пронесется вскачь, и снова плывет, и снова подпускает; надоест — нырнет или выпорхнет и полетит над водой — черная, длинношеяя, с куцею головой. Или знала, что у Лиды нету ружья?

Утки поодиночке, по две срывались из травы. Выводки поднимались редко. Двое поздних утят-хлопунцов пристали к тальничку. Охотник на них и дробины не стал бы тратить, а тоже как порядочные: крутнули хвостами и пошли наутек — две мохнатенькие ладьи.

С горящими глазами, взволнованная, Лида выехала на плес.

Вдалеке качалась знакомая лодка. Иришка положила весла и сидела наклонившись, опустив руку в воду, Азаров смотрел на нее и, кажется, говорил. Лодка медленно поворачивалась на месте.

Острова, вода и лес занимали ничтожную часть пространства, главное было небо, ровно залитое солнцем. С островов сбегали в воду оборванные дороги. Между черных пней и редких берез стлался полевой клубничник. Ягоды давно сошли, а багровые листья все еще обещали что-то, манили. Вода — белая, голубая издали, вблизи оказывалась черной — внизу оставалась трава, и уже пузырились водоросли, шевелили миллионами усиков.

Лида не заметила, как Иришка и Радий Иванович повернули к дальнему острову, увидала только, как зачалили лодку и отправились на тот край островка…

Белел пыльный широкий кусок дороги, срываясь в воду. И клубничник там, наверное, того же малинового… нет, багрового цвета…

Она не могла скрыть ничего ни от Лиды, ни от кого другого. Она не восклицала больше «фер лямур», не крутила гантели-булыжники, а тихо сияла глазами и старалась постоянно находиться возле Радия Ивановича, будто скреплена с ним невидимой цепкой.

Его широченные плечи как бы смущенно осеняли ее и так же смущенно качнулись от нее к охотникам, сидевшим кучкой, как показалось Лиде, обособленно, и она заметила, как они переглянулись и тотчас отвели глаза друг от друга. Они говорили, травили анекдоты, а сами держали в уме этот показатель степени отношений Иришки и Азарова, и лица у проректора и шофера были растерянно-хитроватые, вроде они и поощряли то, что случилось, и вроде не одобряли, хотя и мирились, — что поделаешь, раз такова природа человеческая. Радия Ивановича все это, видимо, заботило и беспокоило, потому что он очень активно выставил на обсуждение вопрос единомыслия соратников, и как хорошо добиваться его такими вот поездками, и почти единолично отстаивал это. Затем выудил у Хохрякова, что тот действительно болен, и стал подбивать на операцию («Да что вы, Марк Игнатьевич, наш молодой доктор щелкает эти штуки как орешки — вы поговорите с нею!»). И Хохряков, морщась и хмурясь, все чаще поглядывал на Лиду вопрошающе.

В Иришку же словно вошел покой. С ощущением его она ходила по берегу, по сопке, слушала мужчин, обедала. И эта тихость ее, ясность голубых глаз, какими смотрела на всех, тоже беспокоили Азарова. Он нервничал, она же ничего не замечала.

После обеда Лида забралась в палатку. Несмотря на крепко настоенный дух разогретой резины, не хотелось двигаться, выходить, так и лежала в полудреме.

Она слышала, как Иришка позвала Азарова, как он что-то договаривал мужчинам, потом отвечал ей, потом, видимо, пошел за нею, так как негромкий Иришкин смех, вперемешку со словами, двигался все ближе. Вдруг голос ее раздался совсем рядом с Лидиной головой, значит — за палаткой, приглушенный, нежный и дрожащий:

— Подожди, иди сюда, ну их, надоели мне, поцелуй меня, поцелуй…

Некоторое время ничего не было слышно, и Лида боялась пошевелиться.

Иришка что-то еще сказала — не разобрать.

А потом четко, размеренно, будто взвешивая каждое слово, заговорил Радий:

— Только вот что я должен тебе сказать: двойную жизнь я вести не стану, нет… Я не стану жить двойной жизнью! Поняла?

«Господи, ну мог же он сказать ей это по-английски…» — подумала Лида.

— Ну что ж, и не живи. Разве я что-нибудь говорю, настаиваю? Не живи! — бодро, слишком даже бодро и живо отозвалась Иришка, и живость эта пронзила Лиду.