Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну и ладно, живите так, коммунистами…

Случается, что уходит из жизни хороший человек и все уносит с собой. Так и Серега Пудов. Куда девалось товарищество ихнее, умение и желанье возводить красоту на земле? Воронков вышел на пенсию, забастовал — ни дня больше не отдал стройке, дядя Григорий махнул на все рукой, даже машины перестал добиваться — куда ему без Сереги? Вызывался в бригаду один сапуновский, Курочкин, молодой еще парень, да и того переманили в скотники.

У редькинских плотников Степану не понравилось. Люди хоть и знакомые, но не свои, а главное — дурно распоряжался ими бригадир. Горло драл против всяких правил, а на Степана прежде никто не орал — разве нельзя договориться спокойно? И подался Степан в школу, в истопники.

В Редькинской школе он сам кончал шесть классов — тихое было место на выгоне, за магазином, стоявшим в левом краю села, если смотреть от Холстов. Шоссе пересекло Редькино, чуть не задев за магазинный угол, и пролегло мимо школы. А напротив через него настроили скотные дворы — современные, с электродоильными установками, семь штук на сто пятьдесят коров каждый; да за ними на отлете поставили новый, на четыреста голов, оснащенный наипервейшей техникой. Там-то и работала Татьяна по новому графику: неделю с шести утра, неделю — с двух часов дня. Тут же расположились и слесарные мастерские, и кузница, так что былая торжественность школы, исходившая даже от местоположения здания с большими квадратами окон на зеленой луговине над Рузой, нарушилась.

Да и школа стала не та. Когда-то она казалась Степану просторной, светлой, гулкой, хоть и набивалось в классах по двадцать — тридцать ребят. Школу сделали девятилеткой, пристроили такую же половину, набелили парты и скамейки глянцевой эмалью, снабдили кабинеты трафаретками, наглядными пособиями, вроде сердца, заспиртованного в банке, поставили в закутке цветные столики, завели буфетчицу. А чего-то все равно не хватало. Наверное, детей. В первом классе занималось четыре ученика, во втором один, в четвертом восемь, в седьмом двенадцать. Случалось, все классы помещались в одном просторном кабинете физики. Повывелась молодежь на селе, семьи заводили тощенькие, рожали помалу.

Степану нравился школьный коридор, увешанный картинами, портретами лучших учеников — уж раз-то в день заходил он поглядеть свою Люську в правом верхнем углу витрины, — нежная сидела девочка, туманно смотрела, словно по ошибке прилепили кинозвезду. Рядом на большом листе нарисована карта их области, где красными и черными стрелами, изогнутыми в своей изворотливости, помечены ярость советских дивизий и задний ход германца в Великую Отечественную войну. Выходило, что части, напиравшие от Дубосекова, и ударили первым залпом по Холстам из-за речки, из угла, где сворачивала Руза на Редькино — они-то и выбили тогда стену в доме Марии Артемьевой, где почивали немецкие офицеры. На том же листе пониже две фотографии, запечатлевшие недавнюю встречу героев той самой части с рабочими совхоза: за длинным столом на сцене нового редькинского клуба — женщины, среди них Маня Артемьева и седые, в орденах, командиры.

Степан пробовал рукой трубы и батареи. Отопление давно не печное. Один котел, помещенный в подвале, согревал всю школу, истопники не дремали — целых четыре, топили по очереди.

Если час выдавался длиннее, Степан забредал в «лаборантскую», где на длинных штырях, вбитых в стены, висели карты и диаграммы. Со смешанным чувством зависти и обиды обзирал наглядные пособия.

С тем же чувством смотрел во дворе на баскетбольную сеточку, привешенную высоко на щите, словно на стадионе. Сами-то они играли в лапту на переменках, а если и гоняли в футбол, то ворот человеческих не имели: так, по догадке ставили. А шуму, смеха, веселья-то!.. Здесь же ходят ребятишки по стенкам, редко-редко схватятся двое в коридоре. Странно не слышать после звонка могучего топота ног (ведь точно табун жеребят вырывался из конюшни!), не видеть свалки на луговине возле берез. Березы еще развесистей, и все кругом красиво огорожено, устроено, расчищено, цветов высаживали-сеяли — не счесть.

Осень затянулась, снег с дождем сеялся и сеялся, развел грязь по дорогам, размочил землю. Небо наседало на лес, поля и деревни, растворяя их в тоскливой серости. Меховая шапка Степана не успевала просушиваться. К автобусу и на асфальте не подойти — столько воды.

Степан привык ходить на работу пешком, хлюпая по шоссе. Да и что ему эти два с половиной километра? Он их с детства в полчаса пробегал. Пройдешь лесок, бывший раньше границей холстовских и редькинских земель, опять с горы на гору — и вот уже магазин выставился. Только когда дежурил в ночь, норовил Степан утром попасть на автобус. Последнее время, правда, стало труднее возить ноги — кто знает, отчего. В эту осень он много пил — то смерть Сереги Пудова, то Марфа поставила с окончанием обшивки дома, то к редькинским плотникам применялся — там много поводов случалось, то потеря центральной точки в собственной, жизни, — он и так определял.

Татьяна ругалась и все больше отчуждалась от него. Близились Октябрьские праздники, а в доме не предвиделось ни радости, ни веселья. Юрка на мать не глядел, она все делала в доме швырком, не скрывая раздражения. Приедет на каникулы Тамара, может, внесет хоть какую-то разрядку. Как работалось Татьяне в паре с Алевтиною, Степан не спрашивал, хотя она не упускала случая выпустить яд в ее сторону.

Денег давала Степану строго по счету, только на хлеб для поросенка и кур — тут не оттянешь. А заводилась копейка — ребятишки выгребали, он сам потакал: интересно ведь в буфете стакан киселя взять или фабричный пирог с повидлом. Однако Степан приноровился, заходя после работы за хлебом, выпрашивать у Зои стаканчик вина на дорогу. Под получку, конечно. С Зойкой росли вместе, сколько зим просидели за картами и домино у них или у Синих. Давно, правда, не собирались, но дружба осталась.

Сегодня привезли в магазин атлантические селедки — баночные. Зоя, сумевшая в торговой своей деятельности и в пятьдесят лет не разбабеть, без единой сединочки, миловидная, запеленутая в халатик, с вежливыми разговорами, вскрывала банки — кто две рыбины брал, кто пять, — очередь была порядочная, шла неторопко: покупали не одни селедки, а сахар и хлеб, сыр и спички с одеколоном — словом, всякое, входящее в повседневный спрос.

Степан зашел сзади очереди, мигнул Зое.

Стояли женщины, из мужиков — Андрей Воронков да двое редькинских вели разговор относительно телевиденья, с которого завтра должны приехать на новый скотный. Уже неделю назад дояркам и скотникам выдали белые халаты — собирались показать весь процесс ухода за коровами, доярок предупредили.

Дядя Андрей Воронков видел по телевизору скотоводческий комплекс на десять тысяч голов, построенный под Воронежем.

— Тридцать тысяч центнеров говядины ежегодно! — говорил он своим сипловатым негромким голосом. — Все по науке, есть микрокомплекс для испытаний, какой нужен пол для телят, поилки, алюминиевые решетки или железные, какое содержание выгоднее: полубоксовое, безбоксовое, привязное. Поиск идет, что лучше.

Зоя выложила на прилавок перед Степаном привычные шесть буханок черного хлеба, налила стакан водки и подала на бумажке половинку масляно-скользкой атласной селедки:

— На вот, закуси.

Вслед за этой минутой ввалились в магазин трактористы и осадили Зою.

— Ну вот, они будут вино дуть, а мы простаивать, тоже небось не от добра прохлаждаемся, — закричали женщины.

«Ну, сменили пластинку, теперь надолго», — подумал Степан, опрокидывая стакан.

И верно, одна, глядя на Степана, сказала:

— И что, милые мои, жрут наши мужики эту водку? Удавятся за нее.

— Удавятся, да-да-да… — услыхал он глуховатый знакомый голос Марфы. — Да как же не удавиться? Дома, поди, черт голову сломит, а тут ее завтра будут сымать как хорошего работника.

— Да ну, скажи — избаловались.

— Сейчас еще лише — денег-то когда им столько платили?

— Капуста вымокла, в магазин привезли — все набрались, нарубили, а ей, видишь, не надо, ее по телевизору будут сымать.

— Ничего, белый халат наденут — под ним ничего не видать.