Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ольга Дмитриевна, плотненькая, круглолицая, с завитой коричневой головой, говорила ровно, бросая отрывистые круглые фразы в народ про то, как управились с севом, несмотря на затяжные дожди, какие механизаторы отличились и сколько еще предстоит сделать. В Российском Нечерноземье намечались крутые планы, взгляд на него нынче особый, пристальный. Огромный процент производства мяса и молока выпадал в России на Нечерноземье — тут издавна копился опыт ведения хозяйства и, как ни крути, находилось оно в самом центре. А до конца ли используются его возможности? Вот у них, в совхозе скотоводческом — достаточно ли развита кормовая база, не слишком ли медленно растет продуктивность естественных кормовых угодий?

Слова у Ольги Дмитриевны обыкновенные, какие каждый день попадались в газетах, но важны были не слова, а тон — самостоятельный, устойчивый, не допускающий других толкований. Слушая ее, Степан не раз думал, что такая не сплоховала бы и где повыше. Вон какой кабинет себе оборудовала, всякий, кто входил, понимал, эта, видать, надолго обосновалась и замахивалась на нечто очень высокой пробы, о чем можно было судить по габаритам помещения, по полированным стенам, встроенным шкафам — такое Степан видал в одном заграничном иллюстрированном журнале.

И то, что она, окончив говорить, отступила в сторону и, выпятив нижнюю губу, подула на лицо, отчего взлетела вверх спадавшая прядка волос — тоже ему понравилось: вышло очень по-женски.

Выступил и главный агроном Пыркин, громадных размеров мужчина, с большим тяжелым лицом, похожим обширностью на лицо сына Федьки Пыркина и непохожим на него сосредоточенностью. Этот знал что-то, чего не знали, возможно, другие. По его настоянию посеяли за Редькином овса вместо двухсот пятидесяти центнеров сто девяносто на той же площади, а взять, говорят, должны больше прежнего — такой сорт, на одном корню пять сережек вырастет. В общем, Степан и не очень-то слушал — все это на десять рядов обговаривалось дома, в бригаде, в деревне с трактористами, комбайнерами.

Когда стали выдавать премии, парторг спустился, и седая голова его забелела на фоне темной кабины.

Работали этой весной в дожде и холоде, можно сказать, со злостью, вырывали у погоды свое. Премии получали и механизаторы, и доярки, и кормачи, и скотники — их зачитывали целыми списками, потом они подходили по одному, парторг жал руку и вручал конверт с десятью или двадцатью рублями.

Невелики деньги, да ведь скольких человек оделить надо, и кто откажется? Мужики шли и шли, Татьяна как раз подоспела — приодетая, в новом платке, глаза серьезны, а губы сжаты в улыбочке — вроде в шутку принимает эту десятку, за дело не считает, а вроде — стесняется. Степан-то знал, что так и есть, для нее нож острый — пройтись напоказ. Это не Алевтина. Об Алевтине и Ольга Дмитриевна говорила — как сконцентрировала какие-то силы при посадке картофеля, как разумно организовала обеды рабочих — всего не перечесть. И премию отвалили порядочную. Она вышла, сдернув косынку — волосы так и сверкнули, разлитые по плечам. Приняла конверт без улыбки, без улыбки поклонилась и отошла.

Степан невольно поглядел в сторону сына, но лица его не увидел — как раз в тот момент Серега Пудов обхватил его локтем за шею и притиснул носом к своим коленям. Так что, когда Юрку выкликнули, он вышел встрепанный, красный, приглаживая длинные вставшие волосы. А Татьяна улыбалась сжатыми губами, когда и сыну руку трясли. Она стояла за скамейками, прибившись к холстовским женщинам — Мария Артемьева, Нина Свиридова и Маша Хлебина держались вместе, бросая улыбочки и замечания.

Всех насмешил редькинский слесарь с фермы Ленька Дьячков. Парторг долго осматривал ряды, ожидая, пока он откликнется. Ленька Дьячков вышел откуда-то сбоку и никак не мог совладать с ногами: правил к машине правил, а его так и заносило на сторону.

Ольга Дмитриевна смотрела с неудовольствием, но губы улыбались. И смешно было и неловко перед представителями райкома.

Парторг раздал премии и полез на машину, и в маленькую ту заминку — Степан не понял, что вышло, он пробирался к своим плотникам, — выдвинулся Колдунов, сапуновский управляющий.

Крепко встав — хороший такой, широкий дубовый брусок, — он крикнул вдруг:

— Товарищи! Остался один необговоренный вопрос! Возможно — не время и не место решать его сейчас. Вы слушали — тут подробно рассказали Ольга Дмитриевна и товарищ Пыркин — предстоит великая битва за урожай, за молоко, за мясо. А по последним сведеньям из-за прогулов в стране недодано производством…

Люди перестали шуметь, смеяться, подтянулись ближе. Колдунов приводил все новые цифры. Ольга Дмитриевна пожала плечами, и стало понятно, что выступление Колдунова стихийное.

— Возьмем сегодняшний день, — говорил он в тишине. — Хорошо ли это: люди получают премии, а ногами вензеля выписывают? Посмотрите, сколько привезено на праздник всякого зелья. Многие автолавки уехали, товары раскуплены, а вино, хотя и в избытке, я бы сказал, покупалось, в избытке и посейчас дожидается: не захочется ли кому премию определить всем знакомым способом.

Засмеялись, зашикали.

— Верно, Афанасич, крой их, жрут каждый день! — крикнул кто-то из сапуновских женщин.

— А сколько случаев невыхода на работу, срыва планов, скандалов в семьях? Вот недавно выехали два тракториста в поле — и залегли. Я приходил, уговаривал, бригадир тормошил, приехала Ольга Дмитриевна. Ну, встали, сели за баранки, а что в таком состоянии могли посеять?

Степан старательно глядел в одну точку — он боялся, что Колдунов назовет сейчас его или Пудовых, или даже Юрку. Но Колдунов, неловко взмахнув рукой, только призвал «подумать над сим положением».

Выступление Колдунова как бы притушило общее веселье. Люди неопределенно улыбались, не глядя друг другу в глаза, вздыхали. Некоторые стали расходиться, организовывали автобусы, Ольга Дмитриевна с товарищами из райкома укатила на своем «газике» — обычно на этой «антилопе» она гоняла по полям и фермам, поспевала ко всем казусным ситуациям.

На грузовой машине откинули еще правый борт, отчего она стала совсем похожа на сцену, и две девицы из Центральной, библиотекарь и учетчица с фермы, в одинаковых длинных юбках начали петь. Потом девчонки-семиклассницы плясали цыганочку, русскую, но Степан со своей плотницкой бригадой подались на травку в сторонку, Андрей Воронков принес стаканы, пиво и бутылку дешевого портвейна.

Жены их разговаривали посередине луговины, Колдунов бегал, искал кого-то.

— Валентин Афанасич, — позвал Степан, — сегодня праздник, сегодня можно! — и протянул стакан с пивом.

Колдунов остановился, присел, взял стакан.

— Меры не знаем, — сказал Воронков, — вот и вся беда наша!

— А как узнаешь, — Степан снова повеселел от присутствия Колдунова. — Думаешь — могу, а глядишь, уже на полу и захрапел.

— Хорошо — захрапел, — мрачно возразил Колдунов, жуя хлеб, — а то как редькинские пастухи: передрались. Или у вас — кто это перепился на свадьбе? Или наш сапуновский Пальчиков…

— Я бы издал постановление — чтобы пороть всех, кто перепил, — сказал дядя Андрей Воронков.

— Ну, первый бы и подставил задницу, — засмеялся Серега.

— Но-но… Вот когда я в Москве работал…