После отбоя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сам стоял, а меня усадил, и я чувствовал: еще несколько минут — и стул подо мной задымится. Слава богу, и он сел, нет, пожалуй, не сел, а опустился, не шелохнувшись, корпус прямой, как у пианиста. И не сводил с меня больших карих пытливых глаз.

— Ну что ж, сержант запаса Точкин, заочно мы уже знакомы, вызвал на «очную ставку». — Худощавое лицо полковника расплавила добрая улыбка, в карих глазах разгорался дружеский огонек, но заговорил серьезно, деловито: — Заинтересовали меня ваши солдатские посиделки.

— И сюда дошло? — почему-то смущаясь, спросил я.

— Мы очень далеко от Алюминстроя?

— Я не то хотел сказать, — поправился я. — Это наше местное творчество.

— Ошибаетесь. Ошибаетесь, — подчеркнул полковник. — Это, если хотите, всенародное дело.

Военком, безусловно, переоценивал мои заслуги, и потому я отвечал скороговоркой. Филимонов остановил меня:

— Подробнее. С чего начали, как проводили, кто присутствовал, что говорили, резонанс среди бывших воинов.

Пришлось рассказывать обстоятельно. А полковник все подбрасывал и подбрасывал вопросы: сколько демобилизованных воинов на стройке, из каких родов войск, как работают, много ли коммунистов, ударников, общественников, имеющих среднее образование. Потом переключился на мою персону: поддерживаю ли связь с сослуживцами, с офицерами пограничных застав, не тянет ли в те края, почему именно меня назначили комиссаром эшелона, по чьему совету поступил в вечерний университет марксизма-ленинизма — и совсем огорошил последним вопросом:

— Сержант, у вас не возникало желания стать кадровым офицером, пойти в военное или военно-политическое училище?

Я раздумывал долго, — наверно, секретарская должность приучила к осмотрительности: семь раз отмерь, один отрежь. Тверд был лишь в том: если пойду, то в военно-политическое училище. Небольшой, но, вероятно, самый тяжелый период работы партгрупоргом, секретарем бюро, членом парткома еще раз подтверждал истину: марксизм-ленинизм — наука всех наук. Строитель, военный, ученый — все должны знать, во имя чего работают, творят, живут…

Талка второй день плачет. Больше всего ее обидело, что я принял решение, не посоветовавшись с ней. Сегодня, по возвращении с работы, я вновь застал ее в слезах. Она выговаривала:

— Мы советовались по самым мелким вопросам: как провести вечер, воскресный день, что прочитать, посмотреть по телевизору, а о коренной ломке жизни — ни слова. Это, это неуважение, бездушие, эгоизм — я даже не знаю, как точнее определить. Кто мне шептал все эти ночи: теперь уж навсегда вместе, Талка, навсегда! Да, мы радовались и сибирскому небу, и морозным вечерам, и моему институту, и этой чудесной квартире, где от каждой вещи, от каждого предмета веяло теплом нашей встречи, нашего счастья, нашей любви. Да, да, нашей любви! И вот итог: оставайся здесь, в чужой квартире, в незнакомом городе, без родных, близких, друзей. Не хочешь — вновь поезжай в Краснодар с повинной…

Затем вообще перестали разговаривать, молча расходились, сходились, садились за учебники, ужинали. Молчало радио, поблескивал темным экраном телевизор. Потом Наташа сообщила: в общежитии института освободилось одно место, она должна занять его.

В конце апреля зашла, чтобы взять свои вещи, и объявила: на первомайские праздники улетает в Краснодар. Запретила даже провожать ее. Все. Чужие…

Нахлынули воспоминания последнего месяца, и каждое оставляло рубец на сердце. Встреча на вокзале, устройство в гостинице, Дворец бракосочетаний, свадьба, ключи от квартиры, мы вдвоем, и весь мир, все земное крутится вокруг нас. Тяжкие мысли не давали покоя, давили на затылок, сжимали грудь, и все-таки я не мог отступиться от своего решения. Это не просто освоение новой профессии, а посвящение всей жизни непосредственной защите Родины. Я не мог отступиться и потому, что стал в какой-то мере инициатором, нештатным помощником военкома в комплектовании военных училищ ребятами, прошедшими армейскую школу и первую ступень рабочего университета. Ты поймешь это, Талка, ты благородная, чуткая, умная…

Вечером в квартире Точкина неожиданно появились Юля и Гена. Борис, кажется, ни разу не видел Юльку такой красивой. Нет, не то слово — сияющей от захватившего ее в полон безмерного счастья. На ногах у нее модные туфли на массивной «платформе», ей хотелось быть выше. Чудачка. Она худенькая, тоненькая, но рост у нее высокий, а за ростом Ветрова и на «платформе» не угнаться. Можно было догадаться о причине ее радостного возбуждения, но смущало настроение Гены. Он был больше чем всегда застенчив, робко посматривал на девушку и молчал. Юля пыталась расшевелить его:

— Гена, начинай же! — Но, поняв, что Гену сегодня не разогреть, начала сама: — Боря, до праздника Великой Победы осталось меньше двух недель. У мемориала в честь погибших воинов-сибиряков будет зажжен Вечный огонь славы, доставленный из Москвы с могилы Неизвестного солдата. Как мы отметим этот праздник? Да что вы оба, онемели? Была бы Мара — уже сейчас кипела бы подготовка комсомольцев к этой знаменательной дате.

— А что Юркин советует? — спросил Точкин.

— Генриха Четвертого самого надо раскачивать, — горячилась Юля. — Говорит, соберемся у монумента, почтим память павших минутой молчания. Правильно. Но надо и говорить, да во весь голос. Собрать комсомольцев, и не только нашего строительного управления, треста, а всего города, и дать клятву павшим и оставшимся в живых ветеранам минувшей войны, что мы, их сыновья и дочери, будем так же, как они, защищать наш народ. И чтобы эта клятва была слышна во всем городе, нет, во всем крае, во всей стране. — Юля раскраснелась, голос стал еще звонче. — Ну, я не знаю, что еще сказать, но что-то такое, что бы дошло до сердца каждого юноши, прибавило уверенности ветеранам, что они не напрасно проливали свою кровь, отвоевывали нам жизнь, что мы будем такими же стойкими, мужественными, как они. — Юля посмотрела на нас и решила: — Оба ненормальные. Честное слово. Тогда я сама пойду в партком. — Но все-таки одного ненормального, Гену, прихватила с собой.

Весна освобождения. Весна Победы!

Кажется, никогда еще люди не были одеты так торжественно, как в этот праздник: военные — в парадных мундирах, гражданские — в черных костюмах. Подчеркнуто строги наряды и женщин. Кажется, никогда еще люди не были так горды своими наградами, как в День Победы. На темном фоне ордена, медали отливали золотом, серебром, бронзой.

Праздничную процессию возглавляли ветераны войны. В голове колонны те, кто не мог двигаться самостоятельно, их коляски бережно передвигали школьники. Ветераны, люди из легенды, они отстаивали родную землю, когда многих из нас еще не было на этой земле. Ветераны, победно завершившие самую кровопролитную войну в истории человечества. И эти, сидящие в колясках, идущие за ними в рядах, и те, что незримо присутствуют здесь, чьи имена высечены на гранитных плитах мемориала. Непередаваемый парад мужества. Как бы все увиденное запечатлеть и сохранить не только для сыновей и внуков этих воинов, но и для грядущих поколений. Смотрите, учитесь стойкости у своих героических предков!

Колонна ветеранов остановилась, в ее ряды на всю глубину солнечными струйками вливались пионеры в алых пилотках, белых свитерах, красных галстуках, дарили ветеранам цветы, вставали рядом с ними, рассматривали их ордена. Потом площадь заполнила комсомолия. Мощные динамики волнами разносили по площади слова торжественного обещания молодежи. В ответ слышалось со всех сторон: «Клянемся! Клянемся! Клянемся!»

Точкин всматривался в юные лица пионеров, лица своих, сверстников — торжественные, гордые, решительные, все были уверены: возгласы комсомольцев достигали не только Саянского хребта, но и Гималайских гор, чилийских Анд, Кордильер, а оттуда их возвращало многоголосое эхо: «Клянемся! Клянемся!..»

Кто-то тронул его за локоть, затем послышался мягкий приглушенный голос:

— Боря, Боря, я никуда не улетала…

Площадь почти опустела. Наташа и Борис подошли ближе к мемориалу, чтобы лучше рассмотреть изваяния героев великих битв. Вслед за ними приблизилась старая женщина с лицом, изборожденным глубокими морщинами, в черном платке, оперлась на палку, попросила Наташу:

— Родненькая, прочти фамилии, мои глаза совсем перестали слушаться. — Она указала на гранитную стену мемориала. — От там, у тридцатом ряду. И погромче.

Талка отчетливо произнесла: