После отбоя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Сибиркин партгрупорг, без разрешения бюро не может уйти, значит, я первым бы знал об этом. — И отыскал, как ему казалось, весомый предлог для сближения: — А что, если мы вручим вам два билета в театр, вроде маленькой премии за хорошую работу?

— Нет, этот прием только унизит меня, — с грустью молвила Касана и ушла, забыв попрощаться.

Точкин пустился в разведку. Действительно, Яша каждую неделю в пятницу вечером уезжал в Ачин и возвращался под утро в понедельник. После заседания бюро Борис оставил его в комнате, спросил в лоб:

— Яша, ты что потерял в Ачине?

— Сердечный клапан, — выпалил Сибиркин с непривычным оттенком смущения в голосе…

Шум в коридоре нарушил размышления Точкина. Там шаркали ногами, кашляли, глухо переговаривались, потом широко распахнулась дверь. Усач, которого Борис принял за вожака на собрании летунов, заглянул в комнату, обернулся к стоящим позади, объявил:

— Здесь! — Затем к Точкину: — Можно к тебе всей оравой?

Борис, пожимая руки вошедшим, невольно пересчитывал: даже те трое явились, что тогда отсутствовали на собрании. С чем же пожаловали? Но ждать долго не пришлось. Усач положил перед Точкиным заявление с просьбой вернуть их на работу в Алюминстрой и указал на нижнюю половину листа со всеми подписями.

— Ребята, а вы знаете, что на стройке прибавилось трудностей по сравнению с теми, что были при вас? — спросил Борис.

— Слушай, секретарь, не надо нас воспитывать, натерпелись на том собрании, — сказал Усач. — Раз пришли, значит, твердо.

— Тогда уж надо бы по форме, от каждого заявление, все равно кадровики потребуют.

Усач провел указательным пальцем по жгутику черных волос над верхней губой, зачем-то покрутил шеей в тугом воротничке, сжал кулак, словно собирался стукнуть им по секретарскому столу, но сказал сдержанно:

— Мы явились, но не с повинной, а на свою родную стройку. Ну, прошиблись, сознаем, а что, в верхах треста не прошибаются?

Остальные поддержали его. Ведь и просьба-то не ахти какая: не хотят они опять ходить с заявлениями из двери в дверь, не хотят, чтобы в рабочих книжках вновь появились записи «по собственному желанию». Пусть их переведут, откомандируют, направят по ходатайству, да мало ли статей, по которым перемещаются люди, только не «по собственному желанию», уж очень широкое толкование получила эта формулировка, под ней могут скрыться и летуны, и рвачи, и пьянчуги.

— Мы не ждем, что нас встретят с помпой, — вновь начал Усач, — но и не хотим, чтобы на собраниях, планерках, летучках склоняли наши имена. Конечно, как говорят, на чужой роток не накинешь платок, но пусть секретарь не только агитирует, но и найдет мужество взять нас под защиту, когда разгорятся страсти.

Говорили и расспрашивали о многом, но Точкин понял главное: ребята дорожат рабочей честью, как когда-то дорожили честью воинских подразделений, частей, достоинством каждого солдата, и потому обещал, что не только сам поддержит, но и добьется защиты их в парткоме, постройкоме, в комитетах комсомола.

Точкин зашел к секретарю парткома, положил на его стол коллективное заявление, обронил:

— Полюбопытствуйте.

Таранов прочел размашистые строчки, расплылся в улыбке.

— А помните, как мы волновались, ждали этого заявления? Хорошие семена всегда идут в рост, — произнес Павел Иванович, подразумевая под этим не заслуги парткома, а ту неустанную кропотливую работу армейских воспитателей, формирующих характеры молодых людей. И в свою очередь протянул Точкину бумагу с типографским штампом вверху — наименованием Южного пограничного округа. В ней говорилось, что через несколько недель на Алюминстрой прибудет очередная партия увольняемых солдат, сержантов и что Военный совет округа убедительно просит бывших пограничников прошлогоднего рабочего призыва, особенно комиссара эшелона Бориса Точкина, Геннадия Ветрова, Якова Сибиркина, встретить новое пополнение. И не только встретить, но и быть их наставниками.

Точкин прочел, задумался, а когда уже нельзя было молчать, тяжело выдавил:

— Как же мне быть, Павел Иванович?

— Будем надеяться, что горвоенком правильно поймет обращение Военного совета.

— А вы сами как думаете? — растерянно спросил Точкин.

— Я на стороне шефов: ваша работа на стройке поможет воспитанию молодых солдат, послужит дальнейшему укреплению наших связей с армией, Кажется, просто, но по-государственному мудро.

— Надо сегодня решать?

Таранов пожал плечами…

Мара привыкла: Сибиркин появлялся ровно в двенадцать дня. Они бродили по городу, неторопливо обедали и вновь бродили. Но ее огорчая мученический распорядок выходных дней Яши: несколько часов сна в ночь с пятницы на субботу в вагоне, устройство в гостинице, короткий отдых. Потом обратный путь и прямо с поезда на работу. Яша уверял, что все шло идеально: он уже знал кассиров на вокзале, заказывал билеты в плацкартный вагон, здесь администратор гостиницы чуть ли не его друг, держит для него место, а то и отдельный номер.

Но Мара видела, что парень с каждым месяцем худел, глаза усталые, запавшие, черты лица заострились. Прежними оставались лишь счастливая улыбка и приподнятое настроение. Яша не только обстоятельно рассказывал обо всем, что делалось в Алюминстрое, но непременно привозил какую-нибудь потешную дорожную историю или смешные происшествия за неделю в общежитиях, бригадах. Только о кровельщиках ни разу не заикнулся. Кроме того, эти поездки стоят денег, а он хочет казаться миллионером: ведет обедать непременно в ресторан. Повел бы и ужинать, как делал вначале, если бы можно было спокойно говорить при грохоте джаза, не дышать густыми винными парами и табачным дымом. Почему ни в одной даже заурядной столовой не курят, а здешние рестораны превратились в курительные комнаты и питейные заведения? «Когда, наконец, окультурят все эти столь нужные учреждения, все до единого, а которые не способны окультуриться — снять с них роскошные вывески!» — Эти слова вырвались у Яши, когда им демонстративно не подавали ужин, потому что в их заказе не было водки.

Но пожалуй, Мару не так смущали, трудные поездки и большие расходы, как цель этих поездок, которые вольно или невольно она сама узаконила. А что за ними?.. Яша тактичен, он не сделал ни одного намека на интимность их встреч, только дружеское участие, только полнокровная информация о том, что происходит в стройуправлениях, бригадах, в комсомольских организациях, в управлении треста, даже в главке, разумеется, в тех пределах, которые доходили до него. Яша чувствовал: для нее, Мары, это нужно, как воздух, как весенняя синь неба, как солнечный свет, и, возможно, даже догадывался, как она сама себя истязала. Чем дальше отступал день ее отъезда из Красноенисейска, тем безотраднее становилось ее существование. Ведь никто, кроме мамы, не догадывался об истинной причине ее бегства. Что же подумают остальные? «Взбалмошная девчонка, каких еще немало на свете: взбрела какая-то чушь в голову, взмахнула хвостом и улетела. А ведь мы доверяли ей, избрали своим вожаком, шли за ее призывами на штурм пускового, тянулись к ней, подражали ей». И не только комсомольцы, уважали ее и старшие — бригадиры, Леша Иванчишин, Таранов, даже сам Скирдов. «Наверно, есть во мне что-то доброе, заразительное, притягательное», — робко подумала Мара.