Особо опасный преступник: читать начало книги онлайн

Страх у тиранов как фундаментальное качество их личности отмечают многие историки. Гай Светоний Транквилл об одном из самых свирепых диктаторов в истории человечества, Калигуле, писал: "В нем уживались самые противоположные пороки - непомерная самоуверенность и в то же время отчаянный страх. В самом деле, он, столь презиравший самих богов, при малейшем громе или молнии закрывал глаза и закутывал голову, а если гроза была посильней - вскакивал с постели и забивался под кровать. В Сицилии во время своей поездки он жестоко издевался над всеми местными святынями, но из Мессины вдруг бежал среди ночи, устрашенный дымом и грохотом кратера Этны. Перед варварами он был щедр на угрозы; но когда однажды за Рейном ехал в повозке через какое-то ущелье, окруженный густыми рядами солдат, и кто-то промолвил, что появись откуда-нибудь неприятель и будет знатная резня, он тотчас вскочил на коня и стремглав вернулся к мостам..."

В характере римского императора Клавдия, о котором Светоний говорил, что "природная его свирепость и кровожадность обнаруживалась как в большом, так и в малом", древнеримский историк выделял недоверчивость и трусость. Так, на пир он выходил только под большой охраной; навещая больных, всякий раз приказывал заранее обыскать спальню, а ложный слух о каком-то заговоре привел его в такой ужас, что он пытался отречься от власти. Все приходившие к Клавдию подвергались строжайшему обыску. А вот что писал выдающийся русский историк Ключевский об Иване Грозном: "Вечно тревожный и подозрительный, Иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе печальную наклонность высматривать, как плетется вокруг него бесконечная цепь козней, которую, чудилось ему, стараются опутать его со всех сторон. Это заставило его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным его ожиданием. Всего сильнее в нем работал инстинкт самосохранения. Все усилия его бойкого ума были обращены на разработку этого грубого чувства"*(59).

Преступления Ивана Грозного нанесли стране ни с чем не сравнимый урон, особенно нравственности; он заложил основы самодержавия, психологические остатки которого мы не можем преодолеть по сей день. Но Грозный не мог не быть очень близок к Сталину и его режиму, а поэтому со школьной скамьи нам внушали, что этот царь, конечно, был груб, своеволен и даже жесток, но все делал для блага отечества, поэтому заслуживает похвалы благодарных потомков. Постепенно стал создаваться культ Грозного, о нем много написано, созданы кинофильмы, балет и т.д., общество постепенно свыклось с тем, что кровавый убийца и садист стал чуть ли не национальным героем.

Но вернемся к личностным характеристикам державных преступников. Тревожность, подозрительность, мстительность, злопамятность и постоянные страхи характерны и для таких диктаторов, как Гитлер и Сталин. Постоянно трепетал за свою жизнь "пожизненный" гаитянский президент Дювалье. Однако важно подчеркнуть, что тревоги и страхи у тиранов возникают не только потому, что существует реальная опасность для их жизни. Многим из них (например, Сталину) в общем-то ничего не угрожало, и на их жизнь практически никто не покушался.

Фромм отмечает феноменальную трусливость Муссолини, хотя тот играл роль агрессивного и мужественного человека, живущего под девизом "Да здравствует опасность!" Анжелика Балабанова, которая была соиздателем газеты "Аванти" в Милане в тот период, когда Мусолини был еще социалистом, сообщила Фромму, что врач, делавший ему переливание крови, сказал, что в своей жизни не встречал человека, который в подобной ситуации проявил бы такую трусость, как Муссолини. Вечером он не шел домой один, ждал, когда Анжелика закончит свои дела. Он шел вместе с ней и говорил, что "боится каждого дерева и даже тени", хотя в ту пору его жизни еще ничего не угрожало.

Известно, что Гитлер был храбрым солдатом, отмеченным боевыми наградами. И тем не менее он испытывал постоянные страхи. Фест отмечает его постоянный страх перед соприкосновением с чужими людьми, боязнь заразиться венерической болезнью и страх перед любой инфекцией вообще ("Микробы просто набрасываются на меня", - считал Гитлер), он все время лечился. Он был охвачен привитым австрийским пангерманским движением страхом перед чужим засильем, перед "нашествием, подобным саранче, русских и польских евреев", перед "превращением немецкого человека в негра", перед "изгнанием немца из Германии и, наконец, перед "полным истреблением" немцев. Но беспокойство у него вызывали также и американская техника, и цифры растущей рождаемости у славян, и крупные города, и "столь же безудержная, сколь и вредная индустриализация и "коммерциализация нации", и анонимные акционерные общества, и "трясина удовольствий в крупных городах", равно как и современное искусство, стремящееся голубыми лугами и зелеными небесами "убить душу народа". Куда бы он ни взглянул, он всюду открывал "явления разложения медленно догнивающего мира".

Гитлер видел Германию объектом некоего всемирного заговора, осаждаемым со всех сторон большевиками, евреями, масонами, капиталистами, иезуитами, выступающими в едином строю. Они, евреи, писал Гитлер в "Моей борьбе", завладели семьюдесятью процентами мирового капитала, покорили себе биржи и марксизм, они были зачинщиками ограничения рождаемости и идеи эмиграции, они подорвали устои государства, привели к вырождению расы, воспели братоубийство, организовали гражданскую войну, оправдывали низость и поливали грязью благородство, они, эти закулисные вершители судеб человечества. "Если еврей с помощью своего марксистского вероисповедания одержит победу над народами нашего мира, то его корона станет надгробным венком человечества, и наша планета, как тогда, миллионы лет назад, будет совершать свой путь в эфире".

Фест считал, что неуверенность и страх были основными мотивами у Гитлера; он избегал проявлять чувства столь тщательно, сколь искусно ему удавалось изображать их. Он подавлял всякую спонтанность, но его выдавали отдельные, вроде бы не очень примечательные особенности - прежде всего глаза, которые никогда не приходили в спокойствие, и даже в те моменты, когда Гитлер застывал как статуя, беспокойно бегали по сторонам. Его мучил страх, что раскроется его частная жизнь. Характерно, что не сохранилось ни одного его частного письма, даже Ева Браун получала лишь коротенькие сухие записки, которые к тому же он никогда не посылал по почте. Он постоянно следил за своим поведением и знал лишь тайные страсти, скрытые чувства, суррогаты. Широко распространенный образ не контролирующего свои эмоции, дико жестикулирующего Гитлера отражает не правило, а исключение: он был предельно сосредоточенным человеком, дисциплинированным до комплексов*(60).

Одержимость Гитлера поездками по стране есть бегство, спонтанное и неуправляемое, несмотря на всю его дисциплинированность, в первую очередь от самого себя и своих страхов, особенно от страха смерти. Этим же страхом объясняется страсть Гитлера к монументальным сооружениям, зданиям-монстрам: в них можно видеть не только желание обессмертить себя, ибо он уже сделал это, создав "тысячелетний" германский рейх, сколько психологически отгородиться таким способом от всюду угрожающих опасностей. Построенные по его инициативе прекрасные дороги служили не только экономическим нуждам, но и бессознательно ощущались им как некая крепкая сеть, наброшенная на страну. Сеть позволяла держать ее в руках и тем самым нейтрализовать исходящие от нее беды.

Мы отмечаем повышенную тревожность, подозрительность, мнительность и другие подобные личностные характеристики у правителей деспотического типа, и точно такие же черты обнаружены нами у общеуголовных преступников. Так, психологическое изучение с помощью "Методики многостороннего изучения личности" (ММИЛ) большой группы убийц показало следующее: их поведение определялось аффективно заряженными идеями. Они чрезвычайно чувствительны к любым элементам межличностного взаимодействия, подозрительны, воспринимают внешнюю среду как враждебную. Поэтому у них нарушена правильная оценка ситуации, она легко меняется под влиянием аффекта. Повышенная впечатлительность к элементам межличностного взаимодействия приводит к тому, что индивид легко раздражается при любых социальных контактах, представляющих хоть малейшую угрозу для его личности. Все затруднения и неприятности интерпретируются им как результат враждебных действий со стороны окружения. Наиболее чувствительны такие люди в сфере личной чести, для них характерно повышенное сознание своей ценности.

Аналогичные сведения были получены при изучении убийц с помощью теста Шмишека, которое показало, что наиболее выражена у них такая черта, как эмотивность, т.е. чувствительность и глубокие реакции в области тонких эмоций, причем не обнаружилось связи между эмотивностью и внешними провоцирующими обстоятельствами. Иными словами, эмотивность у них возникает и развивается в основном по внутренним психологическим законам, а не в соответствии с указанными обстоятельствами. Уязвимость коррелирует у них с упорством, что определяет характерные для них подозрительность и защитную агрессивность.

Если на время забыть, что речь идет не о "простых" уголовниках, и приложить приведенные описания к живым и мертвым тиранам, станут ясными причины многих их поступков. Например: захват других стран, не вызываемый ни экономической, ни политической целесообразностью, внешне непонятные и ничем, казалось бы, не мотивированные преследования и даже казни людей, давно им не опасных, в том числе сведение счетов со старыми врагами и подлинными и мнимыми обидчиками, постоянное возвеличивание собственной персоны, культ своей святости и непогрешимости, "осыпание себя звездами", решительное противодействие какой-либо критике, преследование инакомыслящих и т.д. Деспотические правители в отличие от "обычных" насильственных преступников имеют неограниченные возможности преследования тех, кого они считают врагами. Поэтому репрессии носят хронический характер, ослабляясь лишь на время, чему мы были свидетелями в своем же отечестве.

В данной работе я вынужден ограничиваться исследованием личности лишь главарей тоталитарных режимов, но на самом деле тоталитарных преступников неизмеримо больше: это и руководители карательных органов и их подразделений, концентрационных лагерей, отдельные палачи, судьи и т.д. Разумеется, дать научный анализ всех их здесь невозможно, поэтому пришлось ограничиться лишь организаторами тоталитарных преступлений.

Преступное поведение организатора часто могут характеризовать черты, присущие всем соучастникам - исполнителям, подстрекателям, пособникам. Нередко преступники, выступающие организаторами убийства, готовящие его совершение, сами же в числе других исполняют это преступление, подстрекают других, скрывают следы преступления. Но это не освобождает от обязанности выяснить, в чем именно выражались организаторские функции. Сделать это особенно сложно в случаях, когда убийство совершается по найму (нанявший киллера - организатор) или представителями организованных преступных групп, а еще труднее, когда имеют место массовые убийства, совершаемые государством. В последнем случае важно установить организаторскую роль деятелей всех уровней власти, от верховного тирана, глав его спецслужб и охранно-карательных ведомств до непосредственных руководителей карательных (истребительных) подразделений.

По общему правилу организатор не несет ответственности за действия исполнителя в таких случаях, когда тот выходит за пределы предварительного сговора (эксцесс исполнителя). Если предварительно не оговаривается, каким способом, сколько человек будет убито, можно ли проявлять особую жестокость и другие важные обстоятельства, организатор должен быть признан виновным в фактических действиях исполнителя. Это относится и к массовым убийствам. Развязывая репрессии против населения (или военнопленных), руководитель тоталитарной власти, командующий оккупационными войсками и т.д. в своих приказах обычно не оговаривают, можно ли убивать с особой жестокостью, беременных женщин, детей и т.д., что во всех цивилизованных странах расценивается в качестве обстоятельств, отягчающих ответственность за убийство. Поэтому организаторы подобного истребления людей должны нести уголовное наказание за все те действия, которые фактически совершили по их указанию исполнители, если даже отягчающие обстоятельства заранее не оговаривались. В доказательство приведу п. c ст. 6 Устава Международного военного трибунала для суда над главными немецкими военными преступниками в Нюрнберге. Эта норма гласит: "Преступления против человечности, а именно убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до и во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам с целью осуществления и в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции трибунала... Руководители, организаторы, подстрекатели и пособники, участвовавшие в составлении или осуществлении общего плана или заговора, направленного к совершению любых из вышеупомянутых преступлений, несут ответственность за все действия, совершенные любыми лицами с целью осуществления такого плана". Следовательно, ответственность организатора за конкретные действия исполнителей может зависеть от того, совершено ли убийство одного конкретного человека или нескольких конкретных людей, либо же организатор планировал массовые убийства и руководил ими.

Не имеет значения, присутствовал ли организатор при совершении убийства, тем более что иногда он может заблаговременно уехать в другое место. Как правило, большевистские и немецко-фашистские главари не присутствовали при расстрелах и не посещали концентрационные лагеря (лагеря уничтожения), что, естественно, ни в коем случае не освобождает их от уголовной ответственности. По имеющимся данным, Гиммлер лишь один раз наблюдал массовое убийство, что вызвало у него сильнейшее нервное потрясение.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о нарушениях психической деятельности у тиранических преступников. По этому поводу имеются важные наблюдения и выводы. Позволю себе привести обстоятельную выдержку из работы Буллока.

Он пишет, что первый из известных диагнозов, определивший у Сталина паранойю, был поставлен в декабре 1927 г. во время проходившей в Москве международной научной конференции. Ведущий невропатолог России Владимир Бехтерев произвел большое впечатление на иностранных делегатов, что привлекло внимание Сталина, попросившего Бехтерева навестить его. После встречи со Сталиным (22 декабря 1927 г.) Бехтерев сказал своему ассистенту Мнухину, что у Сталина типичный случай паранойи и что во главе государства ныне стоит очень опасный человек. Внезапная болезнь и смерть Бехтерева, наступившая прямо в гостинице, вызвала неизбежные подозрения, что он был отравлен по указанию Сталина. Как бы то ни было, правильность диагноза, поставленного Бехтеревым, подтверждает и ведущий советский психиатр Е.А. Личко в статье, опубликованной в "Литературной газете" в сентябре 1988 г. В числе прочего Личко указывает на то, что факты подтверждают следующее: внешние обстоятельства и трудные ситуации провоцировали у Сталина параноидальные приступы, которые обычно следовали волнами; периоды обострения сменялись сравнительно спокойными периодами. Личко полагает, что такие приступы психастении были у Сталина в 1929-1930 гг. (результатом явилась кампания против кулачества), затем в 1936-1937 гг. (что привело к чисткам в руководстве партии и армии). "Вероятно, - замечает Личко, -приступ имел место и в самом начале войны, в первые дни которой Сталин фактически устранился от руководства страной. И последний - в конце жизни, в период так называемого "дела врачей"".

Не вдаваясь в дебаты о правомерности такого подхода к истории, Буллок выдвинул два положения, которые, как он полагал, не вызовут возражений. Суть первого состоит в том, что необходимо проводить различие между душевной болезнью, делающей человека недееспособным, и разного рода болезненными состояниями индивидуума, в которых человек, обнаруживая психопатические признаки, полностью отдает себе отчет в том, что делает, и способен нести ответственность за свои поступки.

Совершенно очевидно, что в случаях Сталина и Гитлера, продолжает Буллок, мы имеем дело не с душевным заболеванием, а с проявлением параноидальных наклонностей. Два хрестоматийных руководства по психиатрии - "Справочник по современной психиатрии" (Гарвард) и "Учебник по психиатрии" (Оксфорд) - приводят следующий перечень основных признаков параноидальной личности: хорошо систематизированная, не поддающаяся изменениям маниакальная система, развивающаяся в среднем возрасте, инкапсулированная в такой степени, что не вызывает ослабления других ментальных функций; личность остается незатронутой и способна действовать в соответствии с требованиями окружающей среды.

Второе положение вкратце можно свести к следующему: независимо от того, пользуемся ли мы психиатрическими терминами греческого происхождения или словами обычного разговорного языка, симптомы параноидальных состояний: хроническая подозрительность, эгоцентричность, зависть, обостренная чувствительность, мания величия - вся эта симптоматика налицо в воспоминаниях людей, близко общавшихся со Сталиным.

Сталин остро реагировал на критику, возражения, неприятные известия - на все то, что могло нанести ущерб созданному им образу, дать толчок отрицательным эмоциям, сомнениям в себе, угрызениям совести. Стремясь оградить себя от неприятных раздражителей, угрожающих его самооценке, он развил несколько психологических приемов, которые Роберт Такер условно разделил на три категории, определив их как подавление, рационализация и проецирование.

Первая категория наиболее простая. Истинность фактов, вызывающих опасения и тревогу, Сталин отрицал категорически; тех же, кто сообщал ему об этих фактах, обвинял в саботаже, умышленном преувеличении опасности и других грехах, что оказывало сильно воздействие на окружающих, удерживая их от попыток

подвергать себя подобному риску.

Наиболее известным примером, который следует отнести к рационализации, является реакция Сталина на критику Ленина, обвинившего его в грубости. Принимая критику, Сталин смог истолковать предъявленное ему обвинение в грубости в свою пользу - как доказательство собственной преданности делу партии: "Да, я груб, товарищи, но с теми, кто грубо и предательски подрывает основы партии, кто способствует расколу в партии".

Третий прием проецирование находил выражение в том, что Сталин наделял других теми поведенческими мотивами и импульсами, которые он отказывался видеть в себе. Можно привести множество примеров того, как, намереваясь предать друга или союзника, Сталин оправдывал свои действия в собственных глазах и глазах окружающих тем, что обвинял жертву в предательстве, которое вынашивал сам*(61).

Что касается Гитлера, в отношении его Личко приходит к выводу, что у того можно определить не только истероидный тип акцентуации - крайний вариант психической нормы как результат ослабления или усиления отдельных черт характера, но и истерическую психопатию. Паранойяльное развитие у него прошло этапы акцентуации, психопатии и достигло паранойяльного психоза, при котором сверхценные идеи превратились в бредовые. Опираясь на некоторые сведения, Личко не исключает, что вследствие заболевания в молодости сифилисом (точных данных об этом нет. - Ю.А.), у Гитлера в 1942 г. появились признаки прогрессивного паралича, т.е. одной из форм сифилитического поражения головного мозга.

Но дело не только в этих психиатрических тонкостях. Главное, что тот и другой тиран были психически нездоровы и это не только неслучайно, но абсолютно закономерно. Именно такие люди должны были стоять во главе безумного режима, именно он (режим) "призывает" их, выносит на вершину, закрепляет на ней, дает все возможности действовать в соответствии с их темными и грязными влечениями и инстинктами. Как писал Э. Канетти, "...каждой паранойей, как и каждой властью, управляет одно единственное стремление: убрать всех с пути, чтобы остаться единственным, или - в более мягкой и чаще встречающейся форме - подчинить всех себе, чтобы стать единственным с их помощью*(62).

В.Я. Гиндикин и В.А. Гурьева предлагают вначале разобраться в таком наисложнейшем вопросе: как относиться к личностным характеристикам Сталина и называть ли их психопатологическими.

Прежде всего, о чем же, собственно, идет речь - о психозе или пограничном состоянии? Для первого из них характерны либо прогредиентность (т.е. нарастание болезненных изменений), приводящая к появлению специфических дефицитарных расстройств, либо эпизодическое возникновение фазовых (спонтанных депрессивных или маниакальных) состояний. Последний вариант отбрасывается сразу же, поскольку этих расстройств у него явно не было. Что же касается первого варианта, то хотя определенная прогредиентность все же была, однако в процессе движения болезненных расстройств не определялись свойственные шизофрении расстройства мышления, отсутствовали психотические, заметные окружающим (галлюцинации, расстройства сознания и т.п.) эпизоды, характерные головные боли и т.п.; дефицитарные расстройства, появившиеся в старости, носили отчетливый возрастной характер.