Особо опасный преступник: читать начало книги онлайн

Позиция Нойманна неприемлема еще и потому, что понятие Тени было создано Юнгом, в него он вкладывал определенное содержание, хотя и был в этом весьма неоднозначен.

Использовать данное понятие в совершенно другом значении вряд ли обоснованно, для другого значения надо создать другой термин. Сам же Нойманн пишет, что качества, способности и тенденции, несовместимые с коллективными ценностями (т.е. все, что прячется от света общественного мнения), совместно формирует Тень, темную сторону личности, которая остается непознанной и неопределенной для эго*(51).

Тень вбирает в себя наше несовершенство, наши низшие влечения, которые несовместимы не только с коллективными и вековечными ценностями, но и с нашими собственными представлениями о них.

Тень тоже хранит в себе вековечные представления и установки, то, что противоречит ценностям, и обычно являет то, из чего произрастает зло. По этой причине она не отражает эфемерность нашей природы, потому что эта природа, а не что-нибудь другое, творит зло. Вот почему Тень составляет одну из центральных структур нашей индивидуальности. Тень может отступать перед персоной, но способна и подчинить ее себе. Проблема не может заключаться в том, чтобы не допустить вытеснения других влечений, тем более что сам процесс вытеснения носит бессознательный характер и не поддается контролю эго. Проблема в том, чтобы такие вытесненные влечения не определяли поведение. Человек не должен лицемерно притворяться, что у него совсем нет порицаемых желаний, а это характерно для групп, относящих себя к элите. Личность должна научиться осознавать в себе наличие зла как того, что присуще именно ей.

Это требование представляется одним из самых главных, потому что множество несчастий и катастроф происходят по причине того, что люди, ощущающие в себе порицаемые, неприемлемые особенности, приписывают их другим, делая их тем самым козлами отпущения и воспринимая последних уже как обладателей таких особенностей. Поэтому у них исчезает чувство своей вины, она перекладывается на окружающих, которым надо отомстить за то, в чем они, собственно, совершенно не виновны. Это особенно ярко проявляется, например, в террористических преступлениях, во время войн и революций, когда в качестве козлов отпущения выступают люди, на которых совершенно безосновательно перекладывается вина.

Здесь Тень вплотную подходит к персоне, рвется наружу, смешиваясь с групповым нарциссизмом, опасность которого известна, и определяет поведение. Если козла отпущения ищет и находит группа и тем более толпа, это, как правило, исключает критичность и индивидуальную ответственность. Человек растворяется в коллективном движении и коллективной ответственности, он не способен осознавать зло, несчастья и провалы как "свое зло, свои несчастья и провалы", он всегда ищет их причины в других. Этими другими в нашем мире обычно выступают национальные и расовые меньшинства, представители других культур и особенно религиозных, все они становятся жертвами теневых проекций. Они - обычно жертвы геноцида, этнических, религиозных и расовых преследований.

Тень и эго можно считать противоположностями только в том случае, если допускать, что последнее представляет собой лишь то, что объективно приемлемо, этично, одобряемо. Однако, как известно, зло вполне может быть осознанно творящим, но скорее всего оно постоянно подпитывается Тенью. Есть основания думать, что Тень формирует глубинные, смысловые уровни мотивации, а эго -внешние, видимые, предметные. Если человек (или общество) захочет подавить теневые импульсы, это у него может не получиться, поскольку он недостаточно знаком с содержанием своей Тени и со способами воздействия на нее, если он вообще не понимает, откуда, как и почему у него возникают порицаемые желания и влечения, если она воспринимается как враг или чужой из внешнего мира, а не как элемент его собственной личности.

Когда теневая энергия сосредотачивается на других - чужих, которые также являются архетипами, сама Тень становится чуждой частью личности. Она как бы выталкивается из нее, но освободиться от нее невозможно. Поэтому ее энергия будет все время питать поведение, иначе вновь возникнет исчезнувшее, казалось бы, чувство вины, которая опять будет терзать человека и расщеплять его личность. Вот почему всегда так актуальна борьба с противником или с тем, в ком видится противник. Нельзя надеяться на то, что, уничтожив врага, Тень успокоится, а личность, обретя уверенность, сольется с идеальными ценностями: человек, "мучимый" Тенью, все время будет искать новых врагов. Это более чем убедительно продемонстрировали деятели тоталитарного режима в СССР, которые, не останавливаясь, переходили от одного противника к другому. Устранение каждого из них приносило облегчение и удовлетворение и тоталитарному обществу, и отдельным людям.

Толпа и человек толпы не только не осознают наличие у них Тени, но и не способны сделать это. Чем сильнее бессознательное чувство вины, тем сильнее теневая энергия, и поэтому они с большей жестокостью, непреодолимостью утверждают свои желания, чтобы защититься от этого чувства и соответствовать установкам, которые считаются идеальными. От этого Тень усиливается, а чувство вины ослабевает. Однако она не исчезает и способна вызывать новые переживания своей неполноценности. Такие переживания и чувство вины толпа и ее человек пытаются вытеснить или хотя бы снизить путем дальнейшего уничтожения своих жертв, приписывания им новых пороков и самооправдания в связи с этим.

Так было в отношении германских нацистов к евреям и сталинского режима к "врагам народа". Все преступные действия против них определялись тем, что они якобы хотели погубить отечество, плели коварные заговоры и т.д. Только избавившись от них можно было решить экономические, политические, нравственные и иные проблемы превращения своей страны в цветущий сад. Между тем, когда собственные недостатки, хранимые в Тени, переносят на других, можно достичь избавления от внутреннего напряжения, но часто такое избавление бывает обманчивым. Поэтому, подобно алкоголикам, все время нуждающимся в новых дозах спиртного, они находят новые жертвы.

Психология толпы, если иметь в виду не только и не столько скопление некоторого количества людей, а определенную устойчивую социальнопсихологическую общность с крайне низким уровнем рефлексии, критики и другими характерными особенностями (см., например, В. Райха), адекватна психологии тоталитарного режима и тоталитарного общества. Собственно, такие режим и общество являются воплощением психологии толпы.

Разумеется, объяснять тоталитарные государственные режимы только с помощью названных психологических факторов нет никаких оснований: сами эти факторы порождены рядом взаимосвязанных экономических, политических, исторических и иных явлений и процессов. Психологические факторы оказывают обратное воздействие на экономические, политические, военные и другие явления и процессы. Но объяснить государственный тоталитарный режим только с помощью всех названных психологических, военных, политических и других факторов, их совокупным давлением на общество тоже невозможно. Истинной причиной воцарения подобного режима является возвращение коллективной Тени: она, т.е. древний или более поздний, но вытесненный в Тень отрицательный коллективный опыт, актуализируясь в новейшей истории так же, как и у отдельного человека, бессознательно возвращает его ранний индивидуальный опыт и начинает мотивировать его поведение. Перечисленные выше факторы способствуют возвращению вытесненного коллективного опыта, совместно с которым они так энергично созидают антигуманный строй.

Воцарение в центре цивилизованной Европы в цивилизованнейшей Германии гитлеровского режима как раз есть возвращение вытесненного коллективного опыта древних времен, когда самые сложные вопросы решались с помощью грубой силы, а уничтожение целых народов и захват их земель было привычным делом. Не менее нагляден опыт Кампучии, где в 70-х г. ХХ в. было уничтожено 2,5 млн собственного населения, но также все признаки цивилизации: семья, церковь, лечебные учреждения, произведения искусства, все учебные заведения, даже начальные школы, банки и т.д. Весьма примечательно, что даже любовь была объявлена преступлением, караемым смертью, поскольку любовь ведь тоже завоевание цивилизации: переход первобытного человека от стада к семье происходит через любовь, т.е. избирательные отношения между мужчиной и женщиной. Этого кампучийские коммунисты, решившие вернуться к самому началу истории, стерпеть не могли.

Трудно сказать, сколько еще стран уловят зов древнего человека. Эта проблема в научной литературе обсуждалась лишь частично и в плане соотношения матриархата и патриархата.

Так, Д. Франкл обращается к работам швейцарского историка И.Я. Баховена, который, воспев старинные добродетели матриархата, напоминает своим читателям о духовном превосходстве системы патриархата: "В матриархальных культурах мы ограничены инстинктом и требованиями природы, в патриархальных же культурах перед нами открыты возможности для интеллектуального и духовного развития. В первой мы имеем дело с законами бессознательного, во второй с индивидуализмом. В первой мы обнаруживаем торжество отречения во имя природы, во-второй -торжество выхода за ее пределы, разрушение старых препятствий и мощный порыв прометеевой жизни, приходящий на смену вечному покою, мирным довольствиям и затяжному инфантилизму. Здесь человек наконец-то разрушает узы детства и поднимает свой взор вверх, к космосу"*(52).

По этому поводу Франкл недоумевает: через две тысячи пятьсот лет после рождения греческой демократии древние образы кровной связи и кровной мести по-прежнему будут бросать вызов афинским законам справедливости! Древняя богиня-мать была загнана в подземелье, но не уничтожена. Так долго, как патриархальные культуры будут продолжать подавлять матриархальные инстинкты, Деметра будет по-прежнему возбуждать романтическое воображение людей, а фурии - требовать отмщения за захват власти отцами. Они пытаются вновь захватить власть над умами и поступками людей. Матримониальные образы детства человечества по-прежнему продолжают проявляться в политической жизни: как в мечтах о бесклассовом обществе - современной версии волшебной страны с молочными реками и кисельными берегами, в которой щедрая мать-природа дарит своим детям все, что им необходимо для жизни, - и, с противоположной стороны, в политике отмщения, идеологически оправдывающей террор и разрушение. Фурии, пишет Франкл, появляются на политической арене как в форме фашистского национализма, так и революционного терроризма: первый нацелен на уничтожение врагов нации, которые угрожают стране и оскорбляют кровные узы; второй -стремится разрушить и уничтожить капиталистических эксплуататоров, которые отобрали у людей присущее им от рождения право наслаждаться плодами жизни.

Кровные узы и святость земли, территории проживания народа, находят свое крайнее выражение в ужасах фашизма. Требование отомстить тем, кто портит чистую кровь народа, т.е. низшим расам, которые "заражают жизненные клетки нации и разрушают все здоровое и сильное" и угрожают чистоте матери-земли, приводят к призывам уничтожить евреев, цыган, капиталистов и большевиков - всех тех, кто угрожает нации как извне, так и изнутри. Эти фантазии заставили великую нацию идти вслед за сумасшедшим "лидером", который сумел выразить ее потаенные мечтания, тысячу лет жившие в глубинах подсознания цивилизованных народов"*(53).

Юнг видел истоки германского нацизма в возрождении неистового и жестокого Вотана, древнегерманского бога войны; он же, по Юнгу, неугомонный странник, продолжающий смуту, раздоры и творящий волшебство. Непостижимые глубины вотановского характера способны объяснить национал-социализм лучше, чем какие-либо разумные соображения*(54). Вотан воплотился в Гитлере - такой вывод можно сделать из несколько расплывчатых рассуждений Юнга.

Однако здесь я не буду обстоятельно обсуждать теории Франкла, Юнга, равно как и других мыслителей, вступать с ними в дискуссии, поскольку это выходит за пределы темы этой книги, посвященной личности особо опасных тоталитарных преступников. Далее хочу лишь отметить, что общественные движения, которые пытаются восстановить попранные права и пререгативы матриархата, либо уничтожить врагов рода или народа, или вернуться к древним, даже древнейшим порядкам, или обеспечить справедливость на земле, или создать идеальное общество, поправ все нормы нравственности, и т.д., обязательно должны были возглавляться особыми личностями. Это именно должны быть вожди с их первобытной дикостью.

Темнота, темное, мрак всегда пугали людей не только тем, что там притаились и ждут своего часа разного рода опасности, в том числе и грозящие самому существованию индивида и его близких. Темное еще может содержать неведомое, какую-то тайну, например в переносном смысле для любой организации, которая скрывает свою деятельность. Само ее сокрытие может содержать угрозу, но еще, конечно, боязнь разоблачения. Так, культовая жизнь тоталитарной секты скопцов, скрытая и отрезанная от внешнего мира, протекает в основном ночью. В центре ее - эта тайна, хранимая как зеница ока, кастрация, на их языке обеление.

Архетип представляет собой коллективную психологическую установку, включающую ценности, мотивы или идеи, в том числе нравственные. Это - модели или схемы, носящие абстрактный характер, но приобретающие конкретность в той или иной культуре либо субкультуре. Все они формируются у каждого человека и наряду с сознанием и индивидуальным бессознательным определяют его поведение. В этой связи одна из проблем заключается в том, чтобы объяснить, каким образом его бессознательное и его единицы - архетипы - воспринимаются, усваиваются личностью. Совершенно очевидно, что это происходит путем воспитания, обучения, освоения социального опыта и культуры, причем стихийно и спонтанно. Человек не рождается с какими-то архетипами или их сочетанием в психике, он рождается со способностью их воспринять, они (в частности, в качестве моральных норм) усваиваются им в процессе социализации, обретая в каждом индивидуализированные черты. Они, следовательно, проявляются в

индивидуальности, в индивидуальных установках и ценностных ориентациях, влечениях и представлениях.

Архетипы являют себя в виде отдельных архетипических образов, но и сами являются образами, только гораздо более широкого плана. Например, существует архетип героя, как правило, носителя нравственно одобряемых черт, защитника морали и добра. Образ состоит из некоторых особенностей и структур, затем проявляющихся в конкретных мифологических или мифологизированных персонажах. Таким является, скажем, Аякс, который на архетипическом уровне известен как фигура, совершающая подвиги и защищающая правое дело, т.е. в конечном итоге интересы людей. В этом - идея данного архетипа, воплощенная в конкретной ипостаси. И герой вообще, и Аякс в частности являются архетипами-образами - носителями нравственной идеи. Аякс же более конкретное его проявление, хотя его образ состоит из достаточно типичного набора компонентов, присущих герою вообще в разных культурах. Но наряду с архетипом героя как его противоположность существует архетип злодея, о котором шла речь выше.

Архетипы выступают в качестве знаков, проявлений и в тоже время единиц коллективного бессознательного, именно по ним мы можем судить о содержании, значении и функциях конкретных архетипов. Но они не являются психосоматическими структурами, т.е. не наследуются и не передаются биологическим путем. Как трансцендентальные сущности они осваиваются и усваиваются психологически в ходе взаимодействия с социальной средой, их генезис поэтому носит социально-психологический характер. Личностный опыт составляют как архетипы, так и индивидуальное бессознательное, в первую очередь состоящее из вытесненных впечатлений.

Тезис о том, что архетипы не носят биологически врожденного характера, попробуем продемонстрировать на примере архетипа матери, на который часто ссылаются в юнгианской психологии. На первый взгляд, этот архетип позволяет говорить о том, что у человека есть врожденная способность понимать и ощущать материнскую заботу и ее потерю. На самом деле у новорожденного человека, как и у животного, есть биологически обусловленная, врожденная способность и потребность в защите и попечении (включая кормление) в самый хрупкий период жизни - после рождения. Поэтому если родную мать заменят кормилица и преемница, ребенок этого не поймет и не заметит. В неведении он может оставаться всю жизнь, но как раз проживая ее, им будет интериоризирован архетип матери, который отнюдь не совпадает с настоящей матерью. Мать у конкретного человека может быть очень плохой, но на вопрос о ней он, скорее всего, ответит, что она была хорошей, поскольку подсознательно ориентируется на названный архетип, который последовательно подчиняет его себе. Однако если он говорит так, значит, он пытается вытеснить свой психотравмирующий опыт детства в индивидуальное бессознательное.

Из этого примера можно сделать вывод о том, что архетипы как носители (в том числе) нравственности, представляют собой нашу связь с миром. Они проявляются и как инстинкты и аффекты, как первобытные, архаические изображения и символы, влияя на наши нравственные предпочтения и выборы, далеко не всегда сознательные. Как объективные элементы коллективного бессознательного архетипы содержат в себе универсальные смыслы.

Юнг не делал окончательного вывода, что архетипы передаются соматическим путем, он лишь высказал предположение, что, поскольку структура и функции органов тела являются более или менее одинаковыми повсеместно, включая и мозг, а душа в значительной мере зависима от него, она должна (хотя бы в принципе) повсеместно проявлять одинаковые формы. Между тем никакого эмпирического подтверждения эта гипотеза Юнга не нашла. Вот почему нет никаких оснований утверждать, что генетическим путем наследуется нравственность или безнравственность, следовательно, преступность или склонность (готовность) совершать только законопослушные поступки. Поэтому, когда некоторые исследователи Юнга говорят о том, что организм несет в себе архетипы, их утверждения следует расценивать как безосновательные. Коллективное бессознательное и его архетипы являются местом рождения, хранения и матрицей архетипов, а следовательно, и морали.

Именно с помощью архетипов человек пытается познать себя и окружающий мир, овладеть по возможности теми силами, которые определяют его жизнь и судьбу, а это можно сделать, только если знать правила общения людей и руководствоваться ими. Архетипы - это заявление человека как социального существа о самом себе, о своем знании морали, солидарности с ней, либо, напротив, ее отрицании. Он никогда не сможет получить окончательный ответ, хотя и стремиться к этому, в том числе и с помощью науки психологии.

Утверждение, что архетипический образ непосредственно рождается воображением, не говорит о том, что такой образ - лишь плод воображения, не имеющий ничего общего с реальной жизнью. Даже первичный язык архетипических структур имеет место не только в мифологических образах и сюжетах, религиозных и магических установках и представлениях, но и в реально складывающихся между людьми отношениях во всем их многообразии и сложности, в том числе в историческом процессе, начало которого совпало с возникновением общества и было разным для разных сообществ. Архетипический язык можно обнаружить как в религии, так и в магии, притом самой первобытной, а также в искусстве, литературе, архитектуре, ритуалах и символах. Архетипические образы имеются и в мистике. Вместе с тем и религия, и магия, и мистика включают в себя нравственные составляющие, не говоря уже об искусстве, литературе, ритуалах и т.д.

Архетипические образы, ритуалы и символы есть в криминальной субкультуре, в ней они обретают автономное существование, обслуживая определенные смыслы и символы. Это же мы найдем в такой специфической субкультуре, которая присуща охранным преступным организациям тоталитарных режимов. Особую заботу о ритуалах и символах подобных организаций проявлял германский нацизм, причем почти всегда на государственном уровне, ставя над всеми доступными ему сферами бытия архетипический образ смерти. В этот образ нацизм превратил даже свастику, древний восточный символ плодородия. Советское "министерство любви" (пользуясь великолепным термином Д. Оруэлла), т.е. ВЧК, ОГПУ, НКВД, действовало гораздо более тонко и изощренно, своей закрытостью и таинственностью создавая вокруг себя атмосферу даже не страха, а ужаса, тем самым тоже формируя архетип смерти.