Дальтоник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ракосник скользнул по Камилу рассеянным взглядом, вернее, лишь коснулся его краешком глаз и повернулся к остальным. Большинство сдерживалось, чтобы не прыснуть со смеху, но уже не над Бендой и его пресловутыми Вышними Ружбахами, а над комизмом ситуации. Но директор, серьезный до противного, вдруг остановился перед Властой Пудиловой и тихо, словно обращаясь к ней, одной, сказал:

— Сегодня ночью скончался Франтишек Еглик.

Первым пришел в себя Прскавец.

— Пусть земля тебе будет пухом, Франта! — выдавил он. Его голос было трудно узнать. Он собрал свои таблички, разложенные на столе, и вышел из учительской. Его понимали: он знал Франтишека Еглика дольше всех, еще со студенческой скамьи, когда они вместе учились в ичинском педагогическом. Как давно это было! Прскавец ушел, чтобы скрыть свои чувства. Остальные не тронулись с мест. Стояла растерянная тишина, слышался лишь грохот молотов, крушивших подоконники.

— Отчего? Что с ним стряслось? — спросила Власта Пудилова.

Директор Ракосник передал им содержание разговора с женой покойного. Ночью Франтишеку стало плохо, она решила, что это обычный приступ многолетней angin’ы pectoris, но на всякий случай все-таки вызвала врача. Тот предложил немедленную госпитализацию. Франтишек Еглик умер в машине по дороге в больницу. Тихо, без больших страданий. Слишком рано он ушел из жизни, к искреннему сожалению большинства тех, кто его знал.

Директор Ракосник, уставившись взглядом в пустоту, усиленно размышлял о том, что теперь будет. Говоря по правде, он быстро смирился со смертью своего зама, хотя в глубине души понимал, что какое-то время его будет недоставать. Пока район не назначит нового зама, директору Яну Ракоснику придется самому тянуть административную лямку, а он ее ненавидит. Но уже и теперь Ракосника ужасала мысль, что, как директор школы и ближайший сотрудник Еглика, он должен, он просто обязан, держать речь над гробом усопшего. Да, он, Ян Ракосник, может написать искреннюю и, более того, трогательную траурную речь, в которой напомнит и обо всех заслугах Франтишека, и о его бесценном характере, но в столь непривычной обстановке у него, у Ракосника, может дрогнуть голос, и все увидят его растерянность и слабость. Это не педсовет, где он способен указывать, руководить и распекать. Над гробом он может чересчур обнажить себя. Как мало надо, чтоб возникла неприятная ситуация, последствия которой Ракосник долго будет ощущать в тонких намеках своих подчиненных.

Но кто же еще мог бы произнести надгробную речь?

Заговорили о Франтишеке Еглике. Все сразу посерьезнели.

Камил, попросив Геленку расстегнуть ему бабочку, аккуратно снял ее и спрятал в свой ящик. Воротник белой рубашки он выпустил на пиджак.

Лекса наблюдал за ним от дверей, он уже уходил. Сейчас нажмет на ручку и исчезнет, слегка разочарованный, что спектакля не получилось. Он был не прочь услышать, как Камилу достанется от директора: Лекса завидовал его музыкальным и прочим успехам, ведь и он пытался создать хор, ребята приходили, пели на праздниках, не то чтобы очень здорово, но их все же пригласили Восьмого марта на фабрику к шефам приветствовать лучших работниц. Однако на этом все кончилось. Ребята разбежались. Потом в школе появился Камил Маржик. Его личное дело было испещрено всевозможными замечаниями. Но он был музыкант! И к тому же страшный тиран. Он не давал спуску ни себе, ни детям. «Жаль, очень жаль, — говорил на собраниях директор Ракосник, — что ты не можешь проявлять такую же требовательность на обычных занятиях в классе». Камил, засмущавшись, обещал, что следующий отчет о выполнении норм по сбору желудей и каштанов сдаст абсолютно точно в срок, более того, проставит возле фамилии каждого ученика, трудится ли его мама на производстве, в сельском хозяйстве или в сфере обслуживания. Так или иначе, но дальше обещаний дело не шло. Камил был из другого теста, чем, скажем, Еглик или Власта Пудилова. Отчеты этих педагогов было просто приятно взять в руки…

По классам разошлись до звонка.

Адамцева ползла на первый этаж вместе с Эвой Мокрой, рассуждая вслух, когда может состояться кремация. Предполагали, что в пятницу. Адамцеву волновала проблема «что надеть». Темно-серое платье, пожалуй, подойдет, если она, конечно, еще сможет в него влезть. Так или иначе, в крематории пальто снимать не придется, но надо надеть что-нибудь такое, в чем в школу ходишь не каждый день.

У дверей ее класса стояли две женщины в белых халатах.

— Прививки, — пояснила Адамцева Мокрой и подошла, чтобы поприветствовать медичек.

В первый класс они вошли вместе.

Дети поздоровались с вошедшими дружным вставанием. Это было то немногое, что Адамцевой удалось вбить им в головы. Давно у меня не было такого разболтанного класса, часто думала она, или работа стала меня утомлять? Больше всего ей досаждал эксперимент с теорией множеств…

Медсестры разложили на столике инструменты. Обе молоденькие, а одна из них к тому же удивительно хороша собой. Адамцева предложила им список учеников, но та, дурнушка, похвалилась, что у них есть своя картотека. Тогда учительница, повернувшись к классу, стала втолковывать детишкам, что сейчас их ужалит пчелка. Мальчишки и девчонки смотрели с любопытством и решительно без всякого страха. Прививки были для них обычной процедурой. Сколько за шесть лет своей жизни они их успели повидать!

Адамцева выкликала по алфавиту:

— Аугуста, ну-ка иди сюда, Миланек! Раз — и готово!

— Балкова!

— Беднарова, ты храбрая девочка, получишь картинку!

— Бенда, ну, Златко, теперь твоя очередь!

Бенда-младший замотал головой:

— Не пойду…

— Иди, иди, — звала его сестричка и сладко улыбалась.

— Нет!..

Адамцева подошла к мальчику и ласково взяла за руку.

— Почему, Златко? Всем детям делают прививку. Это совсем не больно, правда, дети? — обратилась она к тем, кто уже сидел, придерживая на руке квадратик марли. Ребята дружно подтвердили, что прививка — это совсем не больно.

— Не пойду. Мне это противопоказано! — заявил мальчуган и повернулся к учительнице спиной. Сестры рассмеялись над тем, как он сказал «мне это противопоказано!».