Дальтоник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Папа, я очень боюсь!

Отец улыбнулся:

— Идем, Златко! — Он протянул сыну руку. — И не бойся! Он вел мальчика к столу в полной тишине. Сестра выдвинула стул. Бенда-отец сел и посадил ребенка на колени. Сестра завернула рукав его рубашонки.

— Я все еще боюсь, папа! — в слезах выкрикивал Златко. Бенда-старший прижал его голову к своему плечу и свободной рукой гладил по светлым волосам. Сестра протерла ребенку руку, та, красивая, посмотрела на стеклянный шприц против света, подождала пока с иглы капнет выдавленная ею серебристая жемчужинка, прицелилась и привычным движением с силой вонзила иглу.

Златко вскрикнул, резко дернулся, и кончик иглы обломился!

— Видишь, — сказала сестра укоризненно, — если бы ты сидел спокойно, тебе не пришлось бы терпеть боль дважды!

Златка громко рыдал. Процедуру пришлось повторить. На сей раз она прошла удачно.

Отцовские объятия распахнулись, и Златко вернулся за свою парту.

— Вот! — Все три женщины и отец улыбались ему. — Столько реву и крику, а ведь совсем не больно?

— Больно! И даже очень! — ответил он, и в глазах его опять блеснули слезы.

— Через две недели придем проверить! — заметила одна из сестер, прощаясь с учительницей. — Какой все-таки странный ребенок! — повернулась она к третьей парте.

Кремация Франтишека Еглика действительно состоялась в пятницу, четырнадцатого октября. Тот факт, что начало процедуры было назначено на одиннадцать часов, приняли с чувством удовлетворения как ученики, так и учителя. Это означало, что будут проведены только два первых урока — да и то какие уж тут занятия, — а в десять все должны собраться перед школой, где будет стоять автобус, чтобы отвезти их в семильский крематорий. Поехали, как и положено, все, кроме Либуши Лиемановой, которая извинилась, сославшись на невыносимую головную боль. Больше всего она боялась, чтобы после печального акта погребения у нее не началась ее хроническая многодневная мигрень.

Директор Ян Ракосник влез в автобус последним, следом за Гавелкой, который тащил большой венок. По лентам сбегала вниз надпись золотом. Коллектив учителей заверял усопшего, что никогда не забудет его. Учителя собрали по десять крон, и венок выглядел вполне пристойно.

Директор Ян Ракосник, убедившись, что все в сборе, уселся на последнее сиденье и сказал водителю, что можно трогаться. Он старался держаться так, чтобы выглядеть спокойным, уравновешенным и сдержанным соответственно предстоящей траурной церемонии.

Тяжелый камень свалился с его души. Речь ему произносить уже не надо.

— Ты просто-напросто не можешь! — заявила его проницательная жена. — Разволнуешься, у тебя снова подскочит давление, и придется брать больничный. Сошлись на здоровье, люди тебя поймут, простят. Подумай лучше, кто может сделать это вместо тебя!

Совет был мудрый. Перебирая в уме одного подчиненного за другим, он остановился на Йозефе Каплирже. Каплирж отвечает всем требованиям: давний член партии, кроме того, знал покойного коллегу еще по работе в районе, когда тот был инспектором.

Директор пригласил Каплиржа в свой кабинет и объяснил, что очень правильно, более того — совершенно необходимо, чтобы именно он от имени коллектива учителей и, естественно, также от своего имени произнес надгробную речь.

Каплирж, как ни странно, не отказался, хотя директор этого ожидал. Он лишь спросил, сколько времени отпущено на речь.

— Я полагаю, минуты три-четыре! — ответил директор Ян Ракосник и с трудом подавил в себе радость, вызванную столь легким избавлением от неприятной обязанности. Ракосник не сомневался, что Каплирж и здесь блеснет эрудицией. Настолько-то уж он знал его! Таким образом, директору Яну Ракоснику оставались лишь мелкие организационные проблемы, как-то: отдать напечатать и разослать некрологи — текст сочинил он сам и полагал, что неплохо. Он назначил представителя от учащихся; Божене Кутнаеровой поручил купить черные муаровые ленты, такую ленту директор, как и некоторые другие учителя, просунул в петлицу на лацкане пиджака. Он отправил личное соболезнование вдове, кроме того, после окончания процедуры в его обязанность входило подойти и пожать ей руку. Вот, пожалуй, и все!

В отличие от других директор Ян Ракосник надел еще и черный галстук.

Его жена тоже поехала, она сидела в автобусе рядом с Анечкой Бржизовой, и, хотя сорокалетие, словно назойливая кошка, уже скреблось у ее дверей, она выглядела очень, очень молодо. Позже, когда она стояла перед крематорием рядом со своим мужем — он седеющий, с темной шляпой в руке, она в модном пальто, — смотреть на них было приятно.

Без чего-то одиннадцать их впустили в ритуальный зал.

В центре его на катафалке стоял гроб со множеством венков и цветов, на фоне зеленой хвои преобладал желтый цвет. Первые два ряда занимали родственники усопшего, остальные свободные стулья — друзья, соседи и бывшие ученики, отпросившиеся с работы, чтобы приехать проститься со своим учителем. Сидели главным образом женщины; учителя-мужчины опирались о спинки стульев или о стенку.

Губерт Влах занял выгодную позицию поближе к тяжелым дверям. Отсюда хорошо проглядывался весь зал. Рядом с Губертом стояли несколько незнакомых людей и Геленка Боубеликова. Она не стала садиться, предложив свое место пожилой учительнице. Возле нее — Камил Маржик, слева Гавелка и Анечка Бржизова. Откуда только силы берутся? Решила, что и после пятидесяти может еще выйти замуж, поправ статус старой девы! Сейчас она о чем-то спрашивает Дану. Когда бы Губерт ни взглянул на Дану, он отмечает про себя, что она красива, но что-то мешает ему утверждать это, словно Дане для красоты не хватает тех необходимых миллиграммов, которые многие женщины пытаются подменить тоннами косметики или дорогими тряпками. Впрочем, как правило, безуспешно…

Послышалась тихая музыка, и все взгляды устремились на катафалк. Лишь Губерт чуть опоздал, а когда повернул голову, то обратил внимание на Камила, пристально глядящего на гроб.

Губерт невольно вспомнил сына.

Вчера, когда Губерт вернулся домой от норок — перламутровые начинают линять и жрут, точно взбесились, — он, как обычно, отправился сперва в ванную помыться и переодеться, а потом на кухню, приготовить что-нибудь к ужину. Дагмар в четверг приходит позже — какие-то собрания-заседания. Губерт ввалился в кухню, питая слабую надежду на то, что, закрыв плотно дверь, избежит грохота музыки, и вдруг перед распахнутым холодильником обнаружил рыжеволосую красотку — лет эдак шестнадцати. Она вытащила из холодильника батон салями, от которого он, Губерт, глава семьи, смел отрезать ломтик лишь с разрешения Дагмар, ибо она держала эту колбасу на всякий случай, если кто заглянет, — впрочем, в последнее время к ним никто не заглядывал. В другой руке рыжеволосая держала кухонный нож и собиралась резать колбасу дальше. Бросив неопределенное «брывечер», она положила салями на дощечку и отхватывала ломоть за ломтем, по толщине равные Дагмариным четырем.

— Ты что здесь делаешь? — недоуменно спросил Губерт, уперев руки в бока.

Девушка всунула в рот толстый кусок колбасы и, пережевывая слова вместе с колбасой, ответила с достоинством: