Запомните нас такими: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Группа, снявшая фильм, в полном составе поднялась на сцену. Потом один известный общественный деятель с волнением, несколько неожиданным при его партийном прошлом, сообщил нам, что сокуровский фильм — это предупреждение всем тиранам. Все захлопали, и наконец-то в зале стемнело. Но — на экране как-то не рассвело. Туман (видимо, утренний) был непроницаем. Все застыли в привычном уже ожидании, надеясь что-то разглядеть и услышать, и при максимальном старании это удавалось. Да, умеет этот режиссер создать атмосферу, подчинить себе, добиться напряжения всех чувств! Этим и гипнотизирует.

В зале никто не шевелился: вдруг прослушаешь или проглядишь что-то важное — но вроде бы долгое время ничего важного в тумане не происходило. Но вот кто-то, почти неразличимый, прошел через луг, попыхивая трубкой. «Сталин!» — сказал кто-то знающий. Правильно говорят, что режиссер этот работает для избранной аудитории, для самых эрудированных и догадливых.

Томительное ожидание тянулось. Обещанный Сталин, с которым связывались какие-то надежды на начало действия, все не появлялся. А пока мы в густом полумраке с трудом следили за физиологически весьма неприятной сценой пробуждения и умывания полупарализованного старика с бородкой. «Ленин!» — удивленно сказал кто-то. Ленин, как и Гитлер в предыдущем фильме того же мастера, и так же, как не менее знаменитый кинематографический ежик, пребывал в глухом тумане очень долго. Все понимали, что это режиссерский метод — публика тут собралась подкованная — и все терпеливо ждали. «Что он сказал?» — спросил кто-то. На дурака зашикали: неважно, что сказал. Главное — метод. Томление нарастало. В прежнем фильме можно было еще понять, зачем он так долго держит в тумане Гитлера (кто хочет Гитлера видеть?), но здесь... Мучительно хотелось увидеть родные ленинские черты как-то почетче.

— Что они делают? — спросил теперь какой-то мальчик, так и не разглядевший, как в сказке Андерсена, «нового наряда короля», то есть глубокого содержания, скрывающегося за пеленой... Но не для мальчиков снимаются такие шедевры. Хотя и у других малообразованных людей вроде меня вкралось нелепое подозрение, что Сокуров потому так долго держит туман, что нечего показывать.

Потом слегка рассвело, но пристальное наблюдение за несчастным, полупарализованным стариком было все так же мучительно. Проступили наконец из тумана и знакомые сценарные ходы: фильм про Ленина делался по той же схеме, как предыдущий — про Гитлера: долгий туман, медленное его рассеивание, потом полумаразматический выезд на пикник, потом дикий истерический срыв во время обеда. Видимо, эта параллель была специальной. Она показалась бы даже смелой — лет двадцать назад. Наконец, появился Сталин — все поняли, что появление Сталина — это единственное событие в фильме, и его ждали. Хотя и эта ключевая сцена была сделана так, чтобы пройти мимо наших глаз и ушей. Ни о какой подлинности, разумеется, речи не шло.

С тоской вспоминалась та атмосфера удивительной реальности, которая удавалась режиссеру в прошлых фильмах. А здесь — о какой реальности могла идти речь: все из музея! Сталин, продемонстрировав свою власть, посмеялся над выжившим из ума стариком, сказав несколько грубых шуток (типа «Архимед был грузин»), и пригласил нас посмеяться и поиздеваться вместе с ним, и многие его поддержали. Вот он, конец тирана! Дело лишь в том, что никаким тираном Ленин не выглядел. Боюсь, что молодежь, слабо знающая историю ВКП(б), вообще слабо понимала, за что мучают старикашку, но здоровый смех был. Молодым и красивым — а таких в зале было большинство — поиздеваться над старческой немощью всегда приятно.

Другие, более опытные, конечно, понимали, за что страдает вождь, но о том больше говорилось в других фильмах — «Ленин в Октябре», «Человек с ружьем», «Ленин в Польше», а в этом фильме веских причин для издевательств над стариком как-то не хватало.

Напрашивались лишь самые примитивные объяснения: политически-конъюнктурные. Есть анекдот про дебила, который не знает, как его зовут, но на вопрос: «Какой сейчас год?» — правильно отвечает: «Юбилейный».

«А каким будут показывать Ленина в 2001 году?» — «Убогим!» — «Правильно, мальчик!» Если уж у тебя так чешутся руки на Ленина и ты не видишь более актуальных тем, то, если ты такой смелый, возьми тирана тогда, когда он в силе, и победи его, хотя бы на экране. А плющить парализованного старикашку, да еще в 2001 году, на это много гражданской смелости не надо.

Единственное, на мой взгляд, что мог сделать гуманный режиссер, показывая умирающего, это вызвать к нему жалость. Но о жалости тут нет речи. Вспомним умирающего Ивана Ильича, которому слуга Степан целыми днями напролет держал ноги поднятыми, потому что в этой позе хозяину было не так больно. И вряд ли слуге было за что любить хозяина — но он держал. На этом и стоит жизнь. Здесь таким Степаном и не пахнет, хотя обслуги вокруг довольно, и даже любимая жена вроде бы рядом, и даже, кажется, сестра. Но здесь умирающий, загибая себе ноги, крючится сам, и никто не приходит ему на помощь.

Так надо? Таков замысел? Больше всего это напоминает знаменитое: «Собаке — собачья смерть!» А что же нам — и к тиранам по-человечески? Видимо, да — если сами мы не тираны. А может, да? Кто сказал, что эта порода людей исчезла? Так что сразу и не поймешь, после того, как фильм этот закончился: шаг ли это вперед — или два шага назад?

Понимаю, что ответ на все это — простой: фильм снят совсем не о том, о чем вы тут говорите! А о чем же? О чем-то своем? Совсем не уверен. Что-то слишком часто в последнее время Сокуров приникает к великим. Хочет позаимствовать у них величия для себя? Или, наоборот, унижая великих, поднимается сам как бы выше их? Больно уж несимпатичных великих берет он для последних своих лент, но, ей-богу, унижая их, сам ничуть не поднимается.

В конце фильма Ильич долго глядит в пустое небо, осознавая, видимо, что главное — это Бог. Впрочем, и общественный деятель, выступавший перед началом, откровенно признался, что длинный план неба в конце фильма его потряс. Нас тоже.

Литературные шампиньоны

На премьеру фильма по роману Владимира Сорокина «Москва» было не пробиться. Примерно через полчаса после начала фильма не пробиться было уже в буфете.

Еще раньше собирался я написать статью «Литературные шампиньоны» — и тут понял: пора! Давно уже начал я замечать, что писатели нынче вырастают не на полянках и тропках, как раньше, а изготовляются в подвалах с искусственным освещением по специальной западной технологии. Требования простые, но жесткие: «литературные шампиньоны» должны быть строго калиброваны, одного размера, цвета и вкуса — любое отклонение бракуется.

Все это было ярко продемонстрировано в этот вечер, на премьере фильма по роману Владимира Сорокина, несомненно, «первого шампиньона» нашей страны, а может, и мира. Да. И мира, пожалуй, тоже. Литература, которая всегда была царством нового, неожиданного, своевольного, все больше превращается в тусклый фабричный подвал с ровными рядами блеклых шляпок, никогда не видевших жизни и солнца.

И вот аккуратными рядами «шампиньоны», и желающие ими стать, и просто любопытствующие заполнили зал Дома кино. И дальше — все как по нотам. Ропот восхищения вызвало в зале сообщение о том, что на премьеру сам Сорокин прибыть не смог, поскольку в последнее время в основном пребывает в Японии. Это ли не предел успеха современного русского писателя — поселиться в Японии, в стране мягкого климата и твердой валюты? Меня, однако, не оставляла мысль: а может, специально для Японии наши шампиньоны и выращиваются? Может, «быстрорастворимый русский писатель» — это и есть главное культурное достижение нашего сотрудничества с Западом (и Востоком)?

И вот погас свет, и Сорокин вполне простодушно продемонстрировал своим ученикам и завистникам, как легко, в сущности, все это сделать.

Немножко соцреализма — чтобы на мировом экране не перепутали с Африкой... если Сорокина ставить в ряд открывателей этого жанра, то лишь где-нибудь за Бубенновым и Авдеенко... немного китча (герой фильма — бандит), пару реминисценций из классики (потребитель должен ощущать себя знатоком культуры), сюда же пару цитат из модных философов и чуть-чуть извращенной эротики (за что с помощью Запада боролись?) — но лишь чуть-чуть, дабы не нарушить, не дай бог, хваленой западной «политкорректности». И все. Супчик готов. Мозги бандита на белой «пачке» балерины (о, рашн балет!) — пожалуй, самый лучший торговый «бренд» русского искусства — и в этом фильме он найден! Неплохо бы эти составляющие «залить кипятком» какой-нибудь страсти или идеи — но на это сил уже не хватает. Жуй всухомятку!

Я понимаю, почему последователи и любители этого жанра так быстро оказались в буфете: надо чем-то запить. Секрет приготовления «супчика» улавливается сразу, а какие-либо мысли и переживания запрещены самим жанром — так чего ж там высиживать? «Простота приготовления» такой литературы и стала, я думаю, причиной необыкновенной ее популярности у нас и на Западе. Ею очень легко управлять: чуть убавить освещения, чуть добавить навоза, и — новая разновидность. Такую литературу очень легко анализировать, просто сочинять о ней диссертации и находить на почве ее единомышленников в любой стране, словно языкового барьера не существует. С настоящим-то искусством намаешься, а шампиньоны конвертируемы легко — литературные подвалы во всех странах одинаковы, и шампиньоны одинаковы тоже.

Эти заметки мои обращены в основном к молодежи... Думай сам! «Литературным шампиньоном» ты, конечно, вырастешь быстрей — но очень скоро тебя съедят и забудут. Думай сам... Но, боюсь, всеобщее возмущение будет мне ответом: шампиньоны размножаются гораздо быстрее прочих грибов.

Век такой, какой напишешь

Уже несколько лет подряд журналом «Звезда» вручается премия имени Довлатова. В этом году ее получил поэт, прозаик, мастер веселых курьезов Владимир Уфлянд. Курьез имел место и тут: для Уфлянда получить премию имени Довлатова — все равно что Суворову получить орден Кутузова. Уфлянд (и Суворов) был раньше. Давным-давно, еще когда Довлатов, считавшийся в литературных кругах разгильдяем и неудачником, добывал первые свои сюжеты, служа в лагерной охране, — Уфлянда все уже знали наизусть.

«Сиденье дома в дни торжеств есть отвратительный, позорный жест!» — повторяли мы вслед за Уфляндом и вместе с ним в дни торжеств сидели дома, не принимая никакого участия в официальной жизни, а порой даже забывая о ней. Только он помог нам прожить мрачные годы, которые — благодаря ему — оказались вовсе не мрачными, а веселыми. И не такими уж «несвободными», как принято считать.

Прелестные были годы! И именно Уфлянд раньше всех сумел озарить весельем тот «срок», именно он раньше всех проявил свою — и нашу суть. «Помню, в бытность мою девицею мной увлекся начальник милиции. Смел, На каждом боку по нагану. Но меня увлекли хулиганы». Нас, конечно, увлекли не хулиганы — мы больше увлекались друг другом, и на борьбу с тоталитаризмом и прочую чушь времени и сил у нас просто не хватало. Помню, я в те годы не знал — где находится Смольный. И зачем он был нужен нам, если у нас был Уфлянд? Вот еще стих, который тогда был почти нашим гимном:

Стихи его начали звучать в пятидесятые годы, так что — повторюсь — не такими уж мрачными те годы были... Век такой, какой напишешь. «...Пускай он занят, как и весь Союз, от понедельника и до субботы, я все равно ни капли не боюсь, что потеряет он хоть часть свободы». Мы и не теряли. Благодаря Уфлянду. В пятидесятые годы! «Сейчас не любят нравственных калек, веселых любят, полных смелости. Таких, как я, веселый человек, типичный представитель современности!»

Потом, конечно, Довлатов, как истинный гений, сделал мощный рывок и нагнал Уфлянда, и они подружились. Но и теперь, когда я разглядываю долгую историю — уже историю! — их литературной дружбы, я уверен все равно, что скорей Довлатов должен был получить премию имени Уфлянда, а не наоборот. Взять хотя бы тот факт, что Довлатов гораздо раньше начал писать об Уфлянде, чем Уфлянд о нем: так что Довлатов премии Уфлянда больше заслуживает — но, увы! Притом — поэт писал о прозаике строгой прозой, а прозаик, говоря о поэте, порой срывался на стихи: «Приехал в город Таллин не Тито и не Сталин — поэт Володя Уфлянд (Ленинград). Он загорать мог в Хосте, но вот приехал в гости, к Далметову, который очень рад».

В их «взаимоописании» первое место (и премию!) я бы, наверное, все же отдал статье Довлатова «Рыжий»: «Я об Уфлянде слышал давно. С пятьдесят восьмого года. И все, что слышал, казалось невероятным. Уфлянд (вес 52 кг) избил сразу нескольких милиционеров... Разрушил капитальную стену и вмонтировал туда холодильник. Дрессирует аквариумных рыб. Пошил собственными руками элегантный костюм. Работает в Географическом музее экспонатом».

Впрочем, не только добродушный Довлатов восхищался им, восхвалял его и Бродский, известный своей надменностью и строгой разборчивостью, — и «мягчеющий» лишь тут. Называя Володю «Волосиком», Ося писал: