Въехав в тоннель, сумрачный и душный, мы встали надолго. Мы попали в железный плен. «Трафик» — одно из популярнейших в Америке слов, означающих вообще-то дорогу, но чаще — такую вот пробку.
И снова трель телефона.
— Где вы? — голос издателя.
— В тоннеле. Стоим, — ответил водитель.
Упреков не последовало — видимо, издатель тоже где-то застрял, сдавленный машинами, пышущими жаром и бензином. Потом вдруг раздался шум движения — но не у нас, а в трубке.
— Ну... я поехал, — произнес издатель и отключился.
Довольно долго он, где-то двигаясь, нам не звонил — не зная, видимо, что сказать. Как я понял уже потом, узнав нью-йоркскую жизнь, он и не мог назначить нам место встречи и дожидаться там: всюду, где можно «причалить», стоит на тонкой ножке счетчик, который надо непрерывно кормить «квоттерами» — четвертаками, и — сколько это протянется? Лучше — ехать и вычислять точку встречи на ходу. Жарким дыханием этого самого большого в мире города пространство, время и деньги сплавлены в какое-то четвертое измерение, в котором ориентируются только ньюйоркцы, и пытаться ввести в него приезжего так же бесполезно, как объяснять закон относительности деревенскому лавочнику. Попробуйте с двух трапеций, раскачивающихся в разные стороны, с разной частотой и разным размахом, прыгнуть навстречу друг другу и поймать руки. Это — Нью-Йорк. Постоянное напряжение! Ничуть не проще муниципальный транспорт: разыскав правильную платформу метро, ты еще должен успеть углядеть на несущемся из тьмы моторном вагоне кучу значков, букв и цифр и сообразить — то ли это, что тебе нужно, не рвануться в вагон вместе с толпой, а удержаться — не то мгновенно и, может быть, даже без остановок, окажешься в страшно далеком и явно опасном конце города и забьешься, как муха, в густой паутине линий... Чтобы выбраться оттуда, нужно будет уже разбираться не в четырех, а в двенадцати значках, выбрав единственно правильный.
На автобусном вокзале нельзя просто сесть в автобус, нужно, гоняя на эскалаторах, найти на третьем этаже ворота четыреста тринадцать — но это только до трех дня, с трех часов отсюда едут в другое место. Напряг американской жизни на порядок больше нашего, ежесекундно приходится решать уйму задач — и это только для того, чтобы приехать, — и тут уже начинаются более сложные дела. Почему они живут так? Необходимость? Или — уже азарт акробатов на трапециях? Думаю — и это, и то. Постоянная напряженность подхлестывает их, не дает расслабиться, позволяет чувствовать себя всегда на пике.
Мы уже пробирались Манхэттеном. Голубой стеклянный небоскреб плавно переходил в небо, в нем отражались облака — и «маленький» небоскреб, стоящий напротив.
— Где вы? — вдруг прорезался издатель.
— На углу тридцать четвертой и седьмой.
— Стойте! Я сейчас к вам приду!
«Приду»? Значит, издатель где-то оставил машину, справедливо решив, что встреча пешехода с машиной на порядок проще, чем встреча двух машин. «А где он поставил машину?» — такого вопроса я тогда еще не задавал, это вопрос из «четвертого измерения», он нам не по уму. Автомобилисты Питера! Наслаждайтесь! Вы пока что живете и ездите в раю!
Вскоре, пахнув печным жаром, дверка открылась, и в салон сел издатель. Он отдышался, и мы кивнули друг другу. Ни на какие объятия и поцелуи не было сил. Такая тут жизнь... А что они имеют за это? — такой вопрос все больше мучил меня.
На том берегу
— Что же такого имеют они за то постоянное напряжение, в котором живут? — этот вопрос задавать ньюйоркцам было неловко, я пытался понять это сам. Мы ехали с издателем «за реку» — в Нью-Джерси, другой штат, за въезд в который надо платить. Платят тут, протягивая руку из окошка авто, довольно часто. Но — за что? В Нью-Джерси, местности почти сельской, живет большинство моих нью-йоркских знакомых — вольготно, не так, наверное, дорого, как в центре, но очень далеко.
Первый раз я ехал «за реку», в Нью-Джерси, по высокому, могучему мосту Вашингтон-бридж: размах, простор, мощный Гудзон, намного шире Невы, крохотные белые кораблики далеко внизу, на ряби воды. Сила, красота!
Сейчас, похоже, мы выбрали другой путь: покружив между закопченными зданиями промышленно-складского типа, мы с толпой машин втягивались в душную дыру тоннеля. Теперь так: прошло уже время восторгов, все диктуется необходимостью, экономией времени и бензина. Это в первый свой приезд я то и дело откидывал челюсть — и потрясения, честно скажу, были не всегда радостными. Тогда, в тот приезд, я увидал, как живут тут наши, — и поначалу был потрясен.
Игорь, уехавший из писательского дома на канале Грибоедова, оказался в зарослях нью-джерсийской хилой растительности, в каком-то дачном домике, похожем на те, что остались в Комарове после десятилетий советской разрухи. После бурной, не всегда гладкой (он уехал как раз в разгар политического раскола), но все же огромной литературной жизни Игорь оказался на крохотном островке (я бы сказал, «на заимке») — хозяином и единственным работником издательства, издававшего исключительно наших — и для наших же (тут имелась в виду литературная компания, а отнюдь не русские эмигранты, приехавшие сюда не затем, чтобы читать). Как же он решился — замирая, думал я. Или не знал, что его ждет здесь такое, думал — будут носить на руках? Пока что внимание американского общества ограничивалось лишь регулярным взиманием платы за домик, который после огромного писательского дома на канале Грибоедова, насыщенного страстями, мифами, бурным общением, выглядел печально. Так ли уж страшно было там, чтобы взять и оказаться здесь и почувствовать наконец, что такое — в действительности — страх и ответственность? Даже домик этот, оказывается, не его: если не будешь помесячно возвращать ссуду банку — вылетишь и отсюда!
— Каждый день, — говорил Игорь, — лезу в почтовый ящик с ужасом и надеждой. — Что-то там? Чек? Или — штраф? Или — повестка в суд по иску какого-нибудь автора? Все тут непрерывно судятся, словно сошли с ума!
Да — и бывшие друзья перестали тут быть друзьями. Америке, как выяснилось, нужен только один русский гений — больше не надо. И началась — борьба. Это раньше мы были все вместе, любили друг друга, и враг у нас был общий — КПСС. Уютное было время, оказывается. Помню, Аксенов, любимый наш писатель, говорил: «Были тут в Питере, у родителей Бродского, отмечали его день рождения. И Ося из Нью-Йорка звонил, радовался». Аксенов буквально сиял! Переехав наконец в США, к любимому Осе, он получил от него по всем правилам американского бокса зверский нокаут: Ося презрительно отозвался о своем бывшем друге. И первым Аксенов больше не стал. Первым — и единственным для американцев — стал Ося. И приобрел среди наших эмигрантов почтительно-насмешливое прозвище: «В багрец и золото одетая лиса».
Замечу, кстати, что, получив Нобелевскую премию и славу, Бродский вовсе не расцвел материально: вспоминаю его ржавое авто (он ездил в таком не только ради снобизма), потертую курточку, усталый вид и, главное, постоянную гонку по стремительным американским «хайвеям» с лекции на лекцию. Добродушнейший поэт Володя Уфлянд, не раз бывавший у Оси в гостях, говорил улыбаясь: «Честно скажу, такой жуткой квартиры, как у нобелевского лауреата, в России я не встречал». Да — в те годы мы уже не жили в таких полуподвальчиках, в каком жил Иосиф в богемном Сохо на Мертон-стрит. А я в тот приезд жил в избушке у Игоря и смотрел на его жизнь с ужасом — и уважением. Они выбрали это. Видимо, свобода, самостоятельность, независимость, свое дело, в котором никто тебе не указчик, — важнее всего. Они выстояли.
В девяносто седьмом я снова оказался в Нью-Джерси, на этот раз у друга Саши, на солнечной террасе, выходящей на Гудзон.
— А нынче все равно, где стоит твой компьютер, все передать можно мгновенно в ту же Москву, — улыбался, разомлев на солнышке, Саша.
Я бы сказал, что не совсем «все равно». Отсюда даже лучше: мнение людей, вылезших из советского болота и рванувших сюда, ценилось выше. Там — осталось старое, а здесь — победило новое. В тот год именно Саша решал, «ху из ху» в русской литературе, и оценки его были суровы.
— У меня тут Параджанов сидел, — говорил Саша (в те годы у него бывали все: наш человек в Нью-Йорке), — смотрел за реку на Манхэттен и восхищался: «Это же горы! Кавказ!» ...А вон видишь — торчит шишечка над домами? Огромный католический собор: Рокфеллер купил его во Франции и перевез туда. Там, кстати, самый жуткий райончик Гарлема! — усмехался Саша. — А вон видишь — яркие вспышки, у самой воды? Самый крупный в Нью-Йорке мусоросжигающий завод.
Приятно было осознавать, что все это беспокойство там, вдали, за рекой... так же как и многие прежние тревоги. Приятно было у Саши на террасе тогда...
А теперь, кстати, та часть Нью-Джерси, в которую мы выехали из тоннеля, как-то тревожила меня. На железных номерах здешних машин выдавлено «Гарден стэйт» («Садовый штат»), но садом пока что и не пахло. Пахло другим. Шоссе-виадук летело над каким-то ржавым болотом с тухлой травой. И издатель, сидящий рядом, был мрачен и молчалив. Вот под нами прогрохотал товарняк, и снова потянулись хляби.
— Крупнейший завод лекарств! — наконец подал голос издатель, указав на высокие трубы за длинным забором.
Да-а. Я и сам уже что-то такое ощущал: не зря американцы между собой называют Нью-Джерси «штат под мышкой»... дышится не очень легко. Я, конечно, догадывался, что работа в Нью-Йорке с русской литературой — дело нелегкое. Но что вот таким образом обстоит дело... Куда меня занесло?