Запомните нас такими: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В общем, все они друг про друга писали, и писали замечательно, так что — кто чьей премии достоин больше, уже и не разберешь. Думаю, что каждый из них с присущим ему величием и добродушием вручил бы премию своего имени своему другу. И нобелевский лауреат абсолютно прав: Уфлянд — поэт абсолютно оригинальный, новый для России, где традиционно расценивают трагедию как подвиг... Наш же герой относится к этому со снисходительной насмешкой, как к легкому слабоумию. Уфлянд — поэт гротеска, юмора и небывалой доброты, не желающий трагедии ни себе, ни людям и — с присущим ему блеском — превращающий трагедию в комедию.

Чтобы вам получить удовольствие прямо сейчас, советую приобрести книгу автора-лауреата «Если бог пошлет мне читателей» и прочитать, например, историю о том, как автор и Довлатов искали дефицитный в те годы линолеум в самых неожиданных местах, среди которых преобладали пивные. Эта история полна юмора, любви и доброты: на их извилистом пути попадаются исключительно честнейшие, благороднейшие люди. И даже традиционно зловещая фигура — швейцар ресторана, тип, с которым вся передовая общественность просто обязана бороться, — предстает перед нашими героями тоже благороднейшим, честнейшим человеком. Вот что сближало их (и довело до премии): все, к чему они прикасались, превращалось в добро. И в этом редкость, уникальность двух этих замечательных авторов, мало кем превзойденная — особенно в нынешний «свинцовый век». Который, на самом-то деле, лишь пытаются сделать «свинцовым» некоторые не очень умные авторы (я не говорю уже о таланте). А на самом-то деле — век такой, какой напишешь. И я, например, как и все мои друзья, предпочитаю жить в веселом и добром веке Уфлянда и Довлатова: век этот, кстати, никуда не исчез, а благополучно продолжается: вот он! И я приглашаю в него всех.

Понимаю, что частью славы и гонорара, которые выпадут мне за эту статью, я просто обязан, как принципиальный человек, поделиться с теми, о ком написал. Но человек я, честно скажу, не такой уж принципиальный. И потом Довлатову славы и так хватает (о деньгах умолчим), а Уфлянд — тот и так только что огреб агромадную премию имени Довлатова (уж никак не меньше тыщи рублей!). С чем его и поздравляем!

Ты никого не обманешь

Блеск формы, набор небывалых рифм — все это ошарашивает, но ненадолго. Душа, которая летит к нам на крыльях рифмы, — вот что интересней всего. И если эта душа щедра, широка, нежна — поэта полюбят. Можно объяснять свою непопулярность плохими временами, интригами врагов, происками реакции, и все это будет верно. Но чаще всего, и справедливей всего нечитаемость автора объясняется тем, что у него нет души. Или, может, и есть, но в стихах ее нет. Порой, пообщавшись с автором, жалующимся на интриги, невезуху, «литературную мафию», и познав его скудную, злобную душу, хочется сказать ему вслух: «Ну а чего же ты хочешь? Ты никого не обманешь. Ты получаешь ровно столько, сколько отдаешь. Ты хочешь, чтобы тебе помогали — а ты кому-нибудь помог? Разволновался когда-нибудь из-за кого-нибудь, кроме себя? Тебя полюбят, как только увидят твою нежность. Есть она?»

И тщетны попытки молодых обогнать кумиров до тех пор, пока они не раскроют своего сердца, не вырастят души. Попытки обойтись без этого, вырастить свою популярность путем разных шумных презентаций, созданием небывалых теорий и жанров, участием в модных «проектах» — абсолютно бесполезны. А между тем — именно таким путем сейчас пытается «расти» наша молодежь, и кроме ощущения треска, суеты ничего не остается. «Старики подмяли нас, заняли слишком много места». Да просто — у них есть душа, а ваши души пока не видны, и никакие проекты тут ничего не изменят.

Вспоминаю писательский круиз по суровой Балтике. Под мокрым снегом я грустно гулял по верхней палубе, вглядываясь в глухую тьму: нигде ни огонька. Ну и зачем ты здесь? Кому ты нужен? Вдруг я увидел, что по мокрой палубе бежит человек. Когда он подбежал, я увидел, что это Александр Кушнер. Он снял шапку. С головы повалил пар.

— Ну где же ты? — проговорил он с отчаянием. — Я тебя по всем палубам ищу! Я там с одним шведом разговаривал — он хочет пообщаться с тобой насчет перевода твоих книг.

Я не помню, что было потом, не помню особого энтузиазма шведа, к которому Саша меня привел. Но всегда буду помнить Сашино волнение, азарт, его страстное желание помочь своему коллеге, не жалея сил. Кто-нибудь другой, более молодой, стал бы так бегать в качку по кораблю? Да ни за что на свете. Другие так не волнуются — поэтому их скучно читать.

Однажды мы с Кушнером и с одним молодым поэтом «новой волны» гуляли по Вашингтону. Прогулка была не из легких. Было жарко и душно. Маршрут — не совсем ясен. Но после того как мы три дня куксились на абсолютно нелепой конференции, я решил взять на себя ответственность и развлечь коллег. С моим убогим английским я, как умел, расспросил портье, как нам добраться до Джорджтауна. Джорджтаун, как я знал, — это уютный, сельский, богемный пригород скучного и стандартного Вашингтона. И я думал, что если мы туда попадем, станем веселее. Но сначала надо было доехать на неказистом метро, напоминающем больше угольную шахту, до станции Лягушачье болото (название это вызвало усмешку нашего молодого коллеги — но я-то чем виноват, раз такое название?). Но самое неприятное началось, когда мы из этого болота вылезли. Улицы расходились веером, и по какой именно можно было попасть в Джорджтаун, никто из встречных не знал. Все улицы были абсолютно одинаковы, мы доходили до конца по одной из них, и я призывал моих друзей пойти по следующей. Население в этом райончике было не богемным, а скорее бомжовым, и о том, что мы как-то движемся к элегантному Джорджтауну, не свидетельствовало ничто. Александр с самого начала оценил рисковость моего приглашения, но, однако, пошел. Он знал, что если его товарищ хочет сделать что-то хорошее, пусть даже нелепое, надо это поддержать, иначе добрые порывы вообще исчезнут. И теперь он терпел, и, стойко улыбаясь, шел за мной по очередной улице. И хотя надежд найти благословенный Джорджтаун вроде бы оставалось все меньше, ни слова упрека не сошло с его уст.

Зато уж наш молодой друг «оттягивался по полной»! Он презирал мой маршрут с самого начала, и пошел лишь для того, чтобы снисходительно комментировать бессмысленность этого путешествия, — ответственности за исход путешествия он не нес никакой, он был убежден с самого начала, что через «лягушачье болото» и невозможно попасть ни в какое приличное место, и не уставал это повторять. И так-то почти уже отчаявшись, от такой «поддержки» я озверел. Но бессмысленным этот поход я бы не назвал. Как-то совсем уж наглядно проступило — кто и почему будет всегда любим читателями, а кто — нет.

— Ну вот... еще только две улицы осталось. Попробуем? — в поту и в отчаянии, предлагал я.

— Давай, конечно, — стойко отвечал Александр.

— Вы разве не понимаете, Александр Семенович — Попов сочиняет, с нашим участием, свой очередной абсурдистский рассказ! — язвительно комментировал наш юный спутник, но все же шел за нами. Видимо, для того, чтобы окончательно убедиться в нашем поражении и таким образом восторжествовать, самоутвердившись... Такие сейчас больше идут в критику и торжествуют там. И статья о нашем кризисе уже складывалась у него...

Не вышло! Джорджтаун мы все-таки нашли. Речная свежесть после каменной, раскаленной духоты, сказочные уютные домики, увитые плющом. Именно где-то здесь жил кумир нашей юности Василий Аксенов. После прогулки по этой деревеньке и наш беспощадный юный друг подобрел. Но хватит ли ему доброты и терпения (блестящая литературная техника у него есть), хватит ли ему души для того, чтобы его полюбили читатели так же, как любят Кушнера? Ведь сколько ни изобретай новые направления и рифмы — ты никого не обманешь.

НА ТОМ БЕРЕГУ

Потерянная Америка

В Америку я летел, видимо, некстати. Все наши телеканалы твердили одно: «Отношения Америки и России резко испортились». Да — охлаждение явно чувствовалось, и в моей душе — тоже.

Я сидел, откинувшись в кресле, и уже третий час смотрел, как маленький зелененький самолетик на экране телевизора, висящего над проходом, пересекает светящуюся карту мира. Потом я глядел в иллюминатор на облака: неужели сейчас под ними — изображенные на экране фиорды Норвегии, самый край нашего континента? Похоже, да. И вот хвост самолетика на экране оторвался от суши, и мы повисли над океаном. Ура!

Хотя чему радоваться? Рай в Америке нас уже не ждет. Это раньше мы размещали там рай. Помню, пятидесятые годы, огромную, но радостную очередь на первую американскую выставку в Сокольниках... Дождались! Потом, после еще одной очереди, — первый глоток кока-колы из бумажного стаканчика. Вот он, долгожданный вкус свободы и счастья, совершенно незнакомый нам вкус!

Помню первый свой полет в Америку в 1990 году, и тоже — полное счастье, сбывшиеся наконец мечты! Уже умер в Нью-Йорке Сергей Довлатов (какая печаль, мы ведь собирались с ним встретиться!), но эта смерть не казалась никому из нас началом конца — мы верили, что Америка всегда будет нас любить, а мы — Америку. Была первая тучка: слух о том, что на похоронах Довлатова почти не было американцев, даже собственный его литагент где-то подзадержался. Но зато Довлатова печатал журнал «Нью-Йоркер» — самый престижный в Америке, а значит и в мире, литературный журнал! И вот в Америку летел я!

Помню, моего блаженства тогда не смутила даже довольно суровая сцена в аэропорту. Толстая негритянка в полицейской форме (кубометр бешеной энергии) буквально утрамбовала нас, неграждан Америки, в маленькую бетонную нишу и не выпускала, пока через паспортный контроль не прошли настоящие люди — граждане Америки: какая-то еле живая старушка... явно нетрезвый, растрепанный хиппи... Не имеет значения! Они — граждане своей страны, и их всех уважают здесь, независимо от облика! Даже мы, стиснутые в нише, переполнялись гордостью. Вот это страна! Особенно — после России, которая тогда граждан своих любила в последнюю очередь, не пускала в «Березки» и хорошие рестораны, выселяла из гостиниц, если приезжал «интурист». Боже, храни Америку!

Потом пропустили и нас. Ну и жара тут у них, в октябре — настоящая парилка! И от этого — тоже восторг! Тем более — встречающий в шоферской кепке сразу повел меня в прохладный «кадиллак» небывалой длины — голова его маячила у руля далеко впереди. И мы — выехали в Америку. Прыгнули до небес небоскребы, вытянулись мосты. Мы ехали в Коннектикут-колледж, в Новую Англию, по суровой дороге, прорубленной в сплошной скале. Какая мощь! Какие люди тут!

А потом — чистые лужайки, осененный огромными «белыми дубами», изображенными на гербе штата Коннектикут, уютный и простой учебный «кампус». Наутро начались занятия со студентами-русистами, и вдруг — в соседней комнатке, где размещалась кофеварка, скрип быстрых шагов и знакомый картавый, быстрый разговор. Неужели я увижу его, бывшего питерского приятеля, а ныне — небожителя, нобелевского лауреата? Ведь казалось — они уезжают на тот свет (или — мы остаемся на том свете) и увидеться нам больше не суждено. И вдруг — благодаря Америке — мы снова встретились, через двадцать лет! И вот — вошел Бродский, измученный славой и инфарктами, посмотрел весело. «Валера, привет! Ты изменился только в диаметре!»

Боже, храни Америку! Она хороша не только сама по себе — она еще приютила и сберегла наших гениев, помогла им состояться, подняться и по достоинству наградила их! Она нам показала — чего, на самом деле, достойны мы!

Как жаль мне того ощущения счастья — увы, минувшего. Впрочем, и себя мы тогда любили, и даже верили, что и у нас все будет хорошо. У какой страны, у какого народа был когда-нибудь такой всплеск эйфории, как тогда у нас? Так не будем же горевать. Это было прекрасно. Может быть, и Америка тогда светила нам нашим же отраженным светом, как луна, а мы этого не понимали, принимая за источник света — ее? Так, наверное. А теперь Америка светит нам ровно настолько, насколько светимся мы. Все закономерно. Мы сами загубили ее, я имею в виду — нашу Америку.

Помню первый свой «улет» из нее и мой гигантский — выше меня — баул, который я толкал перед собой на колесиках. Вижу насмешливые взгляды американцев: эти русские всю Америку хотят увезти с собой? Да, мы слегка замучили их — безумными страстями, нашей восторженной жадностью, корыстной любовью: вынь да положь нам рай! Вот мы им и надоели. И они с облегчением стали — самими собой. Америка — обыкновенное государство, строгое, бюрократическое, а мы почему-то глупо надеялись, что там можно все! Вот и получили. Так, наверное, разочарован юнец, небескорыстно влюбившийся в миллионершу. Страсть прошла, а в остатке — ноль. Ничего серьезного, кроме нашей безумной любви, мы не предложили им... а безумная любовь быстро надоедает... причем — обоим партнерам.

Впрочем — я огляделся — самолет наш, хоть отношения и охладели, полон россиян. И я, кстати, тоже лечу. Хотя дела, которые ждут меня там теперь, дышат мрачной суровостью. Нашего рая там больше нет. Какая жалость!

Силуэт самолетика на экране уже полз по карте Америки. Изображение дрогнуло, масштаб укрупнился... сколько островов под Нью-Йорком! А кстати — их видно и так: я склонился к иллюминатору. Мой сосед-земляк, весь перелет не отрывавшийся от своего ноутбука, с сожалением захлопнул крышку, потянулся и зевнул. В иллюминатор он даже не глянул: а что там особенного? Это я, по привычке, жадно гляжу туда. Но, похоже, Америка — страна чудес — существует лишь в моем нетрезвом мозгу!.. А вдруг?! Сердце прыгало. Уши заложило. Самолет начал снижаться.

Миссионеры