Запомните нас такими: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Господи! — вспомнил я. — Так мы же, как Киса Воробьянинов с отцом Федором, деремся за стул!»

Я засмеялся, махнул рукой и, отдав победу сопернику, ушел домой. Я успокоился, более того — был счастлив, вдруг погостив в одном из любимых моих литературных произведений. «Как Киса!» — повторял я и смеялся. И, счастливый, пришел домой. Конечно, если бы я был воспитан на нынешних фильмах про «тигров каратэ», я бы нанес врагу несколько смертельных ударов и принес бы стул. Но я воспитан на классике... Какое счастье!

Конечно, и классика не спасет нас от неизбежных, увы, несчастий — но классика учит нас пить свое горе не из лужи, а из прекрасного сосуда. Читайте классику — и вы окажетесь в чудной компании, и жизнь вокруг покажется вам хоть и жестокой, но прекрасной.

И вырвал грешный мой язык

«И празднословный, и лукавый...» В общем — было за что его вырывать. И что же теперь — без языка?

Было время, когда его стыдились. Помню писательский круиз по Балтике и наши попытки сойтись с европейцами — благожелательными, великолепными, улыбающимися — и в то же время абсолютно чужими: другое воспитание, другая культура, абсолютно другой ритм. Разговаривая с тобой, они все время поглядывали куда-то тебе за спину, куда-то спешили — туда, где их ждали по-настоящему серьезные встречи, а ты лишь мешал.

Это ощущение неприкаянности, несоответствия мировым стандартам угнетало нас, после таких вымученных контактов мы уставали ужасно. Разумеется, разговоры шли не на русском — и постоянное языковое напряжение угнетало нас. Поэтому несколько раз с восторгом — как выяснялось, преждевременным — я кидался на звуки русской речи: оказывается, тут еще есть наши, а я и не знал. Но от моей радостной улыбки разговор угасал, русский испарялся, будто его и не было. Его стыдились. Латыши, литовцы, эстонцы, киргизы, таджики, грузины — все говорили между собой по-русски — привычно, легко, виртуозно, серьезно. И только лишь при приближении нас, русских, стыдливо умолкали. Русский язык, как и братство народов, полагалось забыть. Многое связывалось с ним — насилие, оккупация, империя, презрение к местным обычаям и языкам. Было за что вырвать «грешный мой язык».

Помню конгресс в Будапеште в середине девяностых, на котором русский исчез совершенно. Все блистательно говорили на английском, и только по табличкам на одежде я с тоской понимал: вот это поляк, это — чех, этот — украинец. Получи, Ваня, за свою имперскую политику: на твоем языке никто больше не говорит. Даже мне, всю жизнь связавшему именно с русским языком, поражение это казалось закономерным. Я сделал доклад на английском — безусловно, самый паршивый в моей жизни, все умственные мои силы ушли на инфинитивы и герундии. Кончился наш век! Я лишь злорадно заметил, что уровень докладов, сделанных братьями-славянами на английском, был значительно ниже уровня, принятого на таких конгрессах... зато на английском!

С нашего дерева листики облетели, а попытки прилепиться к новому дереву были жалкими: одно знание инфинитивов и герундиев не создает еще культуры, на чужом стволе нелегко прижиться, а на русском дереве выросло много листьев-культур, на нем они поднялись высоко, стали видны всем... отлетев, эти листочки поувяли, стали интересны лишь себе: того оглушительного успеха, какой имели, скажем, грузины или эстонцы в переводе на русский, им теперь не видать. Им теперь и друг друга не видать, без перевода на русский.

Недавно к нам приезжали эстонские писатели самого радикального толка, упорно сражавшиеся за отделение от России, за удаление русского языка из их жизни... «Но теперь мы читаем только американцев! — с отчаянием сообщили они при встрече с нами. — Исчезла замечательная польская литература, венгерская, армянская, грузинская». Вырвали грешный наш язык, спилили дуб — а куда делись листья? Теперь даже братья-прибалты друг друга не читают.

И дело не только в языке — дело в братстве. На конгрессе в Хельсинки, наобщавшись с европейцами, в день отдыха мы оказались в бане с узбеками, эстонцами, чеченцами, татарами... общие анекдоты, привычки, взгляды, замашки, намеки, которых вполне хватало для взаимопонимания... кто еще когда нас так же будет понимать? Никто и никогда! Неужто нас всех ждет одиночество — одиночество каждого народа в отдельности, без прежних симпатий — и прежних насмешек и анекдотов, которые делали нас еще ближе? Даже наши конфликты нас сближали. Перед кем красоваться надменному красавцу грузину, как не перед скромным русским? Кому еще он покажется таким же великолепным? Итальянцам? Испанцам? Ох, навряд ли! Теряем нашу общность, создавшую нас? Потеряем и себя. Нас сметут, как листья, опавшие с дерева.

Ясно, что «государственного ствола» уже не будет. Остается — лишь русский язык.

Нужно собрать всех, кто понимает значение «русского древа» в мировой культуре, — нам уже незачем стыдиться нашего языка. Все уже поняли, что на русском общаются не одни коммунисты, эти-то как раз говорят косноязычно. Русский много значит сам по себе — без него мир станет плоским.

Русскому языку шел акцент

Оказывается, русскому языку шел акцент, но тогда мы этого не понимали. Мы боролись за чистоту русского языка и, наконец, победили. Ушло время, когда наш язык, как остров, омывали три теплых акцента: украинский, кавказский, прибалтийский.

— О! Це дило! — так восклицали мы, когда были в веселом настроении.

— Слушай, дарагой! — иногда мы, желая развеселиться, переходили на грузинский акцент.

— Ет-та оч-чень то-роко? — помню, говорили мы с друзьями после поездки в Прибалтику, и было уже не так грустно смотреть на то, как растут цены. Шутливая интонация легкого подтрунивания, возникающая на границе соприкосновения соседних языков, сближала народы больше, чем экономика, политика и все прочее. Как мы одиноки теперь!

Балласт

Однажды в молодости я опоздал в гости, и когда пришел туда, там уже кипела драка. В драке и с той, и с другой стороны участвовали мои приятели, поэтому я сразу не понял, на чьей стороне правда, и решил пока, раз уж я пришел в гости, поесть. Положил себе салата, гуся, и так увлекся этим делом, что о драке, переметнувшейся в другую комнату, чуть не забыл. Иногда из той комнаты доносился призывный грохот, я говорил деловито: «Да, да... сейчас», но от еды пока не мог оторваться. Да и тема драки, как я понял из выкриков дерущихся, была мне не близка, да и вообще я в детства не любил драк. Помню: наш дом номер семь почему-то обязан был — кровь из носа — биться с домом номер восемь. Это никем даже не оспаривалось. Я и не пытался. Однажды, помню, мы готовили нашим врагам коварную ловушку — усыпив их бдительность, дать без сопротивления зайти в наш двор — и тут мы встретим их градом камней со второго этажа. Ужас нарастал — кто-то сходил домой, принес и положил на подоконник на лестнице гирю от ходиков, наполненную песком. Кидать ее надо было в голову — не на асфальт же? «Ниже гири» ставки уже не принимались — следующий «вкладчик» принес булыжник из развороченной строителями мостовой. «Ага», — деловито произнес я и как сейчас помню, пошел домой, и сел за уроки. И до сих пор этим горжусь. Может, моя робость (а по-моему, так это смелость) всех и спасла: бой так и не состоялся. И когда я утром шел в школу, радостно увидал, что «боеприпасы», нетронутые, так и лежат на подоконнике.

Воспоминания детства отвлекли меня от этой конкретной драки, перекатившейся, кажется, как и положено драке, уже на лестницу — во всяком случае, я ощущал довольно неуютный сквозняк, мешавший мне насладиться гусем окончательно.

Потом вместе со сквозняком ворвался в комнату мой приятель, в разорванной одежде и с синяком. В драке, похоже, образовался перекур, и приятель решил подкрепиться перед решающей схваткой.

— Ага-а! Ты здесь! — проговорил он зловеще.

— Пока здесь, — сказал я скромно.

— Не-ет! Ты всегда «здесь»! Там, — он гордо кивнул в сторону лестницы, — тебя никогда нет! Ты — балласт!

— И горжусь этим.

Ночью мы шли с ним к метро, и он, трогая распухающие желваки, произнес задумчиво: «А чего дрались?»

Мы расстались с ним мирно. Слово «балласт» вовсе не обидело меня. Скорее, наоборот: это было то слово, которое я искал, для оправдания своей жизни, да и жизни многих миллионов россиян. Ведь «балласт» — понятие положительное, это тот груз в трюме корабля, который не дает ему качаться с борта на борта, мешает любому легкому ветерку нести судно на рифы. Балласт — это устойчивость, надежность. Это комсомольские вожаки, которым требовалось кидать массы из одной беды в другую, сделали слово «балласт» ругательным.

Но нас не так-то легко покачнуть! Славлю нашу медлительность! О Господи — если бы мы сразу кидались исполнять все, к чему нас призывают! При Хрущеве мы бы распахали все луга, остались бы без сена, при Горбачеве вырубили бы все виноградники! Но — мудрая медлительность наших людей, их насмешливое отношение к очередным «судьбоносным решениям» спасли нас, не дали обратить нашу жизнь в «правильную» пустыню. У нас у всех за последние десятилетия накопилось кое-что в трюме, в загашнике, в погребе, мы, слава богу, тяжелы на подъем — а то бы нас давно уже умчало на рифы. Мы научились уже давно — принимать «единогласно», но делать тайно по-своему, по-умному, втихаря. Благодаря чему и живы. «На каждый чих не наздравствуешься!» — говорила моя бабушка. «Не спеши исполнять приказ — скоро его отменят!» — гласит солдатская мудрость.

И теперь, когда наш корабль снова, как любят наши капитаны, резко поворачивают — только «балласт», тяжелый груз нашего опыта, не дает судну перевернуться. А именно этого почему-то добивается каждая новая очередная идеология, как буря, вдруг накидывающаяся на нас. Теперь, оказывается, надо быть алчным. Но мы туда не идем. Ветерок слабоват супротив нашего «балласта» — нашего опыта, нашей мудрости, веками выработанного стиля поведения, образа жизни.