Сидим. Смотрит на себя в большое зеркало, через плечо, и говорит с грустью:
— Да-а-а... Вот у меня и виски уже в инее!
— Какой еще иней? — говорю. — Что за чушь?
Откинул обиженно голову... Потом стал почему-то рассказывать, какая у него была неземная любовь. Она считала его богом, а он оказался полубог...
Видит, что я его не слушаю, — вскочил, куда-то умчался.
Тут появляются вдруг знакомые — монтажники наши, из постановочного цеха.
— О, Пантелеевна, — говорят. — Привет! Закурить случайно не найдется?
— У меня, — говорю, — только рассыпные... Да чего там, — говорю, — садитесь сюда!
Приходит мой ухажер — у нас уже уха, перцовка, дым коромыслом. Он так сел, откинув голову, молча. Пил только шампанское, а закусывал почему-то только лепестками роз. Видит, что на него никто не смотрит, вскочил, бросил шесть рублей и ушел.
Но на следующий день снова явился...
II. Он говорил
Первая.
Да. У меня с этим тоже хорошо!
Недавно — звоню одной.
— А куда мы пойдем? — сразу же спрашивает.
— А что, — говорю, — тебе именно это важно?
— Нет, конечно, не это, но хотела бы пойти в какое-нибудь интересное место.
— Например?
— Ну, например, в ВТО!
— Почему это в ВТО? Ты артистка, что ли?
— Нет, ну вообще, приятно провести время среди культурных людей!
Уломала все-таки — пошли в ВТО.
— Ой! — говорит. — Ну обычная вэтэошная публика!
Тут я несколько уже дрогнул. Нельзя говорить: «вэтэошная», «киношная». «Городошная» — это еще можно.
И главное, сидит практически со мной, а глазами по сторонам так и стрижет!
— Ой, Володька! Сколько зим! Ну, как не стыдно? Сколько можно не звонить?
Тот уставился так, тупо. Явно не узнает. Действительно, не понимает — сколько же можно не звонить?
— Прямо, — мне говорит, — нельзя в ВТО прийти, столько знакомых!
Потом стала доверительно рассказывать про Володьку: так будто бы в нее влюблен, что даже не решается позвонить, пьет с отчаяния дни напролет!
Слушал я ее, слушал, потом говорю: