Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Тоже мне... гений чистой красоты! — с досадой пробормотала я и, решив покончить с ним все дела, некоторое время упрямо прела в толпе французов, двигающейся к выходу... Но потом вдруг меня, как холодом, окатило тревогой... Что я делаю, идиотка! Наверняка ведь сейчас... Сеты, Иуды там роятся! Я стала протискиваться в толпе.

Я выкарабкалась — ноги вдруг отнялись — по трапу на палубу и вдруг почти ослепла. Ничего было не разобрать. Солнце садилось за Нилом, на Берегу Мертвых, и вся ширь Нила и палуба корабля были цвета свежей крови... Понемногу появилась объемность. По алой глади летали водные мотоциклы, вздымая вверх пропущенные через систему охлаждения алые фонтаны... Кому на Берег Мертвых, с ветерком? Но идти к бассейну — прямо на солнце! Как слепая, вытянув руки, в этой «красной слепоте» я нащупала кафельный раскаленный бок бассейна. Я поднялась по ступенькам — вода тоже была красной, но почему-то с темными разводами. Обмакнула руку и поднесла ладонь к глазам, отвернув ее от солнца. Красные потеки... Лизнула. Кровь. Я стала зачем-то выплескивать из бассейна воду, заглядывать вглубь, увидела кафельное дно. Мити там не было. Я выпрямилась, огляделась. Отвернулась от солнца — и увидела две ярко-алые фигуры на топчанах: Митя полулежал, а портье (на все руки мастер!) быстро обматывал его голову бинтом, который краснел вовсе не от солнца, а проступал пятнами.

Я кинулась туда. Неожиданно вокруг топчана оказались все наши (интуиция?): пора Осириса паковать?

— Кто это сделал? Я убью его! — вопил Апоп настолько фальшиво, что все стыдились поглядеть на него: все было ясно. Апоп — вспомнила я из египетской мифологии — имя змея, встречающего душу умершего в Подземном царстве. Так почему не добил? Митя шевелил губами, что-то неразборчиво бормоча... А потому, что Осирис не исчезает, а, совершив пол-оборота в Подземном царстве, снова появляется над Землей.

Солнце скрылось за горизонтом, и сразу, без перехода, упала египетская тьма.

Портье с Апопом — как трогательно — отнесли Митю в санчасть. Тут портье оказался не мастак — только растерянно показал мне на стеклянный шкафчик с ампулами и шприцами. Я сделала противостолбнячную инъекцию, потом нашла ампулы с глюкозой и сделала Мите взбадривающий укол. Апоп (выбился в передовики производства?) взволнованно помогал.

— Спасибо! — пошевелил губами Митя.

Нашел кого благодарить!

Проснулась я глубокой ночью — от ужаса. В окне — забыла опустить шторы — стояла огромная луна. Я смотрела на нее, боясь двинуться... Это не луна!! Не видно знакомых темных впадин — абсолютно ровная, как барабан, поверхность, и... и — прошлой ночью в темном небе висел лишь тоненький серпик, «месяц на спинке»... а это — не луна!

Я встала осторожно, словно за мной наблюдали (да так оно, наверно, и было), подошла к двери, тихо вышла.

В коридоре было удивительно тихо (туристы обычно бузят всю ночь). Я прошла в медчасть, открыла дверь. Тут было так же светло от шара в небе. Одеяло на Митиной койке откинуто, его нет. Автоматически опустив в карман одноразовый шприц и глюкозу, я вышла, пошла по коридору и стала спускаться в темный трюм. Я шла на ощупь и промахнулась: бедром задела саркофаг. От удара крышка поехала и со стуком свалилась. Я нагнулась. Глаза привыкли к темноте. Митя лежал там с закрытыми глазами. Осирис готов.

Берег Мертвых

Завтрак опять не удался! Нил ярко синел, сияло солнце, на столе дымились «бедуинские колбаски». Но все молча стояли у широкого окна столовой и смотрели вдаль. За нами плыли с Берега Мертвых!

То была деревянная Барка Мертвых, словно выплывшая с папируса. Высокие изогнутые нос и корма, медленные завораживающие удары весел. Мы не отрываясь смотрели на нее... Не к нам, может быть? Может быть, мимо? Нет, к нам! Ее чуть-чуть пронесло течением, и ей пришлось развернуться, и мы увидели длинный ряд гребцов в грубых хитонах, а на корме — сияние золотого трона в виде льва. На нем восседало существо с головой шакала. Анубис, бог смерти.

Вот и получатель.

Барка подошла вплотную. Анубис, сидящий на задранной вверх корме, к тому же на высоком троне, оказался совсем рядом с нами и, медленно подняв руку, поманил.

«Он сказал: «Поехали» — и махнул рукой».

— Я сбегаю за сумочкой, — пролепетала Сиротка. Даже если она все это организовала, то все равно испугалась.

Мы все зачем-то заглянули по каютам... зачем? Как говорится, много с собой не возьмешь! И собрались на выходе. Портье откинул цепочку, закрывающую проход, положил узкий трапик — и мы стали перебираться Туда. Анубис, никого отдельно не приветствуя, лишь подавал руку, поддерживая каждого вновь прибывшего на Погребальную Барку. Мы расселись по скамьям вдоль бортов, которые тянулись под рядами сидений гребцов, уже почти у дна лодки. В центре ее было вытянутое деревянное возвышение, своей формой и легко угадываемым предназначением оно навевало ужас.

Гребцы по команде Атефа, он же бог погребения Анубис, ушли внутрь теплохода. Когда при посадке он подал мне руку, то при этом легонько сжал мою, видимо, это означало: «Не боись! Все-таки я не просто миллионер, а еще и Митин скромный аспирант, вас люблю и помню и, конечно, не сделаю зла». Но возможно, это я размечталась и этим рукопожатием, тайным и незаметным, вся его любовь и помощь ограничится. Спасибо и на том. В последнее время он явно переменился, и если еще и пишет диссертацию, то, видимо, уже не советуясь с нами. Что-нибудь типа «Использование смерти и воскрешения Осириса в народном хозяйстве Египта». Посмотрим, будет ли нам на этой «защите» дано право голоса? Навряд ли.

Барка качнулась. Гребцы ступили в барку с сундуком тети Мары на плечах. Они бережно установили его на возвышение в центре барки. Цыпа вдруг зарыдал. Он рыдал громко и безутешно. Все вокруг сидели молча. Сиротка хлопотливо промокала его старческие слезы платочком.

Наконец рыдания остановились. Глубокими, сиплыми вдохами Цыпа пытался удержать новые приступы. Никто пока не решался ни говорить, ни двигаться.

Я внимательно разглядывала ящик. Впервые я разглядела его так подробно, впервые — за сколько лет! — он оказался под ярким солнцем родного Египта: у Мары он стоял в углу, во тьме и пыли, и вот — осветился. Крышка его полностью повторяла человеческую фигуру, руки умершего были скрещены на груди. Из кулаков, как два флажка на демонстрации, торчали, тоже скрещиваясь, пастушеский посох и изогнутый кнут — символы власти. Лица над ними не было — поверхность в этом месте была вырезана ножом, как рассказывала Мара, пьяными гостями, настолько высокопоставленными, что все это пришлось трактовать как остроумную шутку. В шестьдесят третьем, что интересно, 8 декабря, в день рождения Мити, этот «диск» с портретом был вырезан. Как раз день его рождения так бурно и отмечался — вместе с его родителями, тогда еще тоже работающими в Военгидромете. И вот кто-то унес «сувенир», вместо того чтобы, наоборот, что-то подарить младенцу!

Раскраска гроба была сильно протерта — за много тысячелетий, — а главным образом за те десятилетия, когда сундук стоял в квартире Мары и все елозили по нему задами, завязывая шнурки.

Однако ниже скрещенных рук просматривались фрагменты раскинувшихся желто-зелено-золотых крыльев, видно оставшихся от Фениксов, Птиц Возрождения.

Ниже, как бы разделяя сомкнутые ноги, спрятанные в ящике, был изображен символ Осириса — деревянный столб Джет, то дерево, которое разрослось и заключило в себя гроб с телом Осириса. По бокам столба еле видно проступали «наследники»: с одной стороны — сидящая на троне Исида с высокими коровьими рогами, меж которыми, как желтое яйцо в коктейле, сияло солнце. С другой стороны, тоже на троне, сидел Гор, сын Осириса и Исиды с головой сокола.

Не хватало только лица покойника, вырезанного тридцать семь лет назад, в день рождения Мити, безвестным хулиганом.

Впрочем, хулиган этот вскоре объявился. Атеф, он же Анубис, посмотрел на сияющего своей плешью Станислава Николаевича, и тот кивнул, поднял свою холщовую торбу, спокойно и деловито вынул оттуда «диск лица» и приладил на место в изголовье гроба.

Все сидели потрясенные. Да-а. Лицо было украдено и, видимо, спрятано в надежном месте, но зато как сохранилось! Абсолютно яркое, свежее, живое Митино лицо. Нос с «плечистыми», бьющими вбок ноздрями, задранными кверху острым кончиком, и неповторимыми глазами — домиком со спущенными к ушам уголками. «Неповторимыми»! Очень даже, оказывается, повторимыми. Митя, он же прапорщик Фанагорийского полка Воронцов, он же курсант пулеметной школы Сероштан, он же лейтенант Зорин, убитый молнией, и Митя, он же — Осирис. И он же — Орфей, по преданию то ли убитый соперниками, то ли растерзанный циконцианскими женщинами. Как гласит пословица: будешь горьким — расплюют, будешь сладким — расклюют.

Никто из них не умер своей смертью! Но если вдуматься: бывает ли смерть «своя»? И мы нашего-то тоже растерзали неплохо!