Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот! Вот он! — закричал он, словно Борис Годунов, увидевший окровавленного мальчика. — Опять он — и больше никого!

Да, мальчик действительно был — но, к счастью, не окровавленный. Просто то был вчерашний босоногий мальчонка, в той же мятой майке и трусиках, надевший, правда, по случаю посещения отеля чернильного цвета тапочки.

— Во! Опять он! — Местами переходя уже на истерический хохот, Михалыч указывал телефончиком на хлопца. — Хие е босс? — рявкнул он.

— Ай эм босс хие! — гордо ответил юный пионер.

Михалыч захохотал, и мы тоже — слишком нахален был этот пионер. Может, он действительно босс, а одет так бедно из-за жары или экономии? А Михалыч еще переживает, что «в трусах». Хорошо еще, что не без трусов!

— Ваня, Ваня! Хватит кушать! — Он нахально обходил наши столики. — Надо музей!

— Когда я тут служил, на барахолке они приставали: «Ваня, Ваня, купи ...ню!» — поделился своими воспоминаниями ветеран.

— А про нас сейчас можно сказать, — усмехнулся Михалыч, — «таких друзей — за ... и в музей!»

Мы с Сироткой сконфуженно прыснули. Кажется, наши мужчины слишком увлеклись фольклором. Мы пошли к лифту.

— Ваня! Ваня! Хватит кушать! Давай! — Пионер напирал на Апопа, который пытался высказать свое возмущение, но было некому.

— Считается, что здесь один из богатейших музеев мира! — Легко и непринужденно СН присоединился к нашей компании.

На нашем девятом этаже дверь вдруг сама собой открылась.

— Спускайся! Я сбегаю за очками! — сказала я Мите и выпорхнула.

Я быстро пошла по длинному коридору. Возле нашего номера стояла трехэтажная тележка со свежими полотенцами, губками и шампунями. Я сладострастно вдохнула заграничные запахи. Хоть что-то новое.

Наша дверь была приоткрыта. Вместо горничной в номере оказался высокий седой мужчина, правда в форменном белом френче. Он как раз аккуратно вешал в шкаф Митин пиджак, второпях брошенный им на кресло. Тщательно вешает. Он повернулся и спокойно улыбнулся. Это был европеец, абсолютно цивилизованный, интеллигентный и спокойный. И опять же абсолютно знакомый, но опять так, что я совершенно не могла понять откуда. Французский турист? Нет, это не француз, французов я отличаю. Опять эта мучительная ситуация, похожая на тихий, солнечный, но почему-то страшный сон. Французы это называют «дежавю» — ложная память о том, чего не было, но почему-то видится и кажется очень важным. Страшнее этого я не знаю ничего. Я люблю опасность, обожаю ситуации, когда на меня со всех сторон надвигаются разные михалычи, а я в последний момент ловко уклоняюсь и они гулко сталкиваются лбами. Я не боюсь, когда противник снаружи, — но когда внутри! Когда ты чувствуешь, что нечто происходит с твоей душой и разумом, и ты не можешь с этим справиться и даже не можешь понять, что же это!

Однажды у меня было такое страшное. Ненастной темной зимой, лежа в теплой душистой ванне, я, блаженно жмурясь, вспоминала отпуск в Болгарии, на Золотых Песках. Абсолютно ясно я видела, как выбегаю из стеклянных дверей отеля, по выложенной плиткой дорожке наискосок пробегаю коротко стриженную полянку, на ней с тихим сипением кружится фонтанчик, выписывая тонкими струйками восьмерки. В конце полянки плиты начинают опускаться, я прыгаю по ним, сверкая коленками, длинные мои кудри прыгают на спине, я счастлива и спокойна. Я выбегаю на маленькую площадь, обсаженную толстыми обнаженными «бесстыдницами» с тонкой облезающей розовой кожей, на которую словно накинута зелеными пятнами маскировочная сеть. С бега я перехожу на шаг, счастливо и глубоко вздыхаю... делаю этот шаг... и исчезаю!

Полежав в ванне в ужасе и неподвижности, я попыталась сказать себе: спокойно! Ничего страшного. Это бывает. Случайный сбой! Перегрелась в ванне. Поехали сначала! Я выбегаю из стеклянных дверей отеля, по выложенной плиткой дорожке наискосок пробегаю коротко стриженную полянку, на ней с тихим сипением кружится фонтанчик, выписывая тонкими струйками восьмерки. В конце полянки плиты начинают спускаться, я прыгаю по ним, сверкая коленками, длинные мои кудри с тихим шуршанием прыгают на спине, я спокойна и счастлива. Я выбегаю на маленькую площадь, обсаженную толстыми обнаженными «бесстыдницами» с тонкой, облезающей розовой кожей, на которую словно накинута зелеными пятнами маскировочная сеть. С бега перехожу на шаг, счастливо и глубоко вздыхаю... делаю этот шаг... и исчезаю! Не просто пропадает изображение, нет — я чувствую, что лечу в какую-то вселенскую тьму, все теплое и солнечное, что только что было, исчезло навсегда, и я все быстрей, с какой-то уже космической скоростью падаю в пустоту, и я уже не человек! Я быстро подняла веки. Фу! Ванна на месте! Но, пожалуй, по этой каменной лестнице я больше не стану так легкомысленно сбегать! Но что же за этой площадью? Наверняка там море, пляж, ведь я наверняка была там сотни раз! Ведь я же приехала гладкая, загорелая, до сих пор — вытягиваю руки и ноги — красивый шафрановый загар. Но сейчас за той площадью нет ничего: ни пляжа, ни моря — сразу тьма. Куда там все вдруг делось? Не важно. Больше туда не пойду. Что-то случилось со мной — пока только с этой площадью... но намек какой-то страшный. Может быть, кто-то специально занимается мной? Не знаю.

Что-то похожее (по ужасу) я испытала и сейчас. Явно я видела этого улыбающегося сейчас человека в какой-то очень важный и волнующий момент, как-то, мне померещилось, связанный с Митей. Волнение за любимого человека всегда сильнее, чем волнение за себя. Но где это могло быть? Я хорошо помню не только свою жизнь, но и Митину жизнь со мной, и этого человека там не было. Откуда же он так знаком? Он смотрел, спокойно улыбаясь, словно подсказывая: «Ну... узнавай... узнавай!» — и в то же время в движениях его была некоторая настороженность, готовность в случае опасности — какой? — мгновенно превратиться в уборщика номера... если здесь у них номера убирают мужчины. Я стояла не шевелясь. Эта встреча, видимо, была каким-то знаком — но знаком чего? Он не мог ждать меня — или Митю — в номере: мы свободно могли бы сюда и не зайти. Похоже, что-то искал в одежде — готовясь при случае, если мы вот так встретимся, напомнить о нашем знакомстве. Но тут он, видимо, передумал: слишком долго, видать, я стояла, вылупившись на него. Он снова сделался уборщиком, переведя дружескую улыбку в холодно-казенную, зашел в ванную, вынес мокрые скомканные полотенца и внес новые. Дальше тут находиться было глупо: человек работал, и дальнейшее мое пребывание здесь смахивало лишь на сексуальное домогательство. Повернувшись к нему спиной, я покрасила губки, взяла с трельяжа очки и вышла. Сердце колотилось. Опять началась в моей жизни полоса, когда меня обступают страшно знакомые лица, которых я боюсь, но не могу вспомнить. Но в прошлые разы я как-то с этими призраками расправлялась — расправлюсь и сейчас. У меня даже мелькнула мысль: закрыть призрака на ключ и привести Митю. Но на фига нам призрак в свадебном путешествии? Вряд ли он сулит что-то хорошее. Что он мог искать в Митиной одежде, я догадывалась. Но почему он так знаком?

По возможности легкомысленно я сбежала по лестнице, не вызывая лифт, чтобы постепенно успокоиться, но все равно Митя сразу заметил тень на моем лице. Я улыбнулась, но, видимо, мучительно.

— Что с тобой? Съела чего-то не то? — взволновался Митя.

«Чего-то не то увидела», — хотела сказать я, но не сказала: все были здесь, цепочкой стояли в тени узкой полосатой маркизы — высунуть оттуда руку или ногу было все равно что в печь, а ведь было лишь полдевятого утра! Что же будет дальше? Жарко, жарко!.. Хорошо! Меньше мистики, больше жизни! Квикли, квикли!

— Так где этот сука Март? Что он там кроит? — Михалыч с отчаянием и тоской озирал абсолютно пустую, жаркую и неподвижную улицу.

Сказать, что Март как раз тут, через улицу, за этим вот железным забором? Но не стоит помогать собакам грызть друг друга. Пусть передохнут. Тем более, что Михалыч наконец переоделся — в расписанные пальмами бермуды чуть ниже колен, столь же содержательную футболку и в панамку.

Мальвиночка, презирая все, гордо и независимо парилась в джинсах.

Справа донесся протяжный скрип. Да, такие автобусы с торчащим вперед мотором в нашей стране удалось изжить в конце пятидесятых. А здесь они, оказывается, вовсю функционируют. Правда, не в «Шератонах», но в нашем отеле с пышным названием «Корона», всего с тремя звездочками, он вполне был уместен. Все уставились на него с некоторой надеждой — может, оттуда наконец выйдет солидная встречающая группа: ведь дело-то делаем какое!.. Но оттуда выскочил лишь все тот же расторопный хлопчик. Я даже начала сомневаться: Атеф ли нас сюда пригласил? Зачем ему, имея в личной собственности сеть шикарных «Шератонов», еще тратиться дополнительно на этот чахлый отельчик? А кто же еще? Тот загадочный «коридорный», который, видимо, со спокойной душой теперь продолжал поиск в нашем номере? Или кто?

Мы влезли в автобус. Такого запаха разогретой пыли я не чувствовала очень-очень давно, со времен босоногого деревенского детства, которого, кстати, и не было. Но запах горячей пыли с волнением вспоминается. Такое бывает. Чтоб далеко не ходить — только что в нашем номере. Загадочный уборщик, которого я с волнением вспоминала, хотя видеть раньше не могла. Я села рядом с Митей на потрескавшееся дерматиновое сиденье с торчащим клочком ваты, но тут же вскочила, потирая самые нежные места: сиденье было раскалено, видно, автобус ждал встречи с моей голой ногой, стоя на солнцепеке. Со второго раза я все же уселась на эту печь, и мы поехали.

Прохожие были редки и торопливы, стараясь перебежать солнцепек как можно быстрей. Женщины шли в длинных балахонах, с закрытыми чадрой лицами. Хотя и говорят, что фундаментализм наступает активно, в том числе и в некогда светском Каире, но спрятанность здешних женщин объясняется, как я поняла, не только законами шариата, но и элементарной опасностью воспламениться на этом солнце. Мы проехали мимо нескольких глухих блочных заборов (неужели все военные?) и выехали наконец на простор.

Мы плыли высоко над городом по широкому длинному мосту, который, как сообщил по-английски мальчонка (я перевела), был построен в честь их победы в войне с Израилем (было, оказывается, и такое).

Город внизу тянулся по берегам узкого Нила в обе стороны до горизонта и состоял в основном из новостроечных домов, довольно обычных, разве что с плоскими крышами для летней жизни... я вспомнила прошедшую знойную ночь и сладко потянулась. Неужто такое тут на каждой крыше? Вон их сколько, в каждую из сторон. Можно позавидовать. Древних руин старого Египта вокруг что-то не наблюдалось, это разочаровывало, навевало спокойную южную скуку. Но жителей можно понять: жить в руинах лишь для того, чтобы развеять нашу спокойную скуку, им не хочется. Юный гид, убивая тягучее время, повторил, что мост этот — самый большой во всей Африке (мы ведь в Африке! Но это не осознать), называется «Мост Шестого Октября» в честь дня решающей победы над израильскими агрессорами.

Шестое октября... Опять какое-то волнение. Что-то все мерещится и двоится — перегрелась, видно, надо успокоиться... Нет, не мерещится! Мост Шестого Октября — и сегодня как раз шестое октября! Я это уловила зачем-то, а остальные как-то не врубились: что здесь такого? И тут же я вспомнила уборщика: главное — не бояться непонятного, не шарахаться, а медленно, тщательно разбираться. И я не могла его помнить по жизни, состоящей в памяти из больших блоков: детство, школа, работа, долгая тягомотина с женатым мужиком, потом свое замужество... Нет, в этих главных блоках «коридорный» не ночевал, не играл, как говорится, большого значения. Запомнился из другого: я видела его всего один раз, но раз этот был действительно очень важный, нервный, решающий, перевернувший, можно сказать, Митину жизнь кверху тормашками, а значит, и мою. Нью-Йорк! Дженкинс — вот это кто! В тот раз Митю с его работами и его коллег принесли в жертву на алтарь разрядки... Но ведь это бывший Митин коллега, ничем таким Митя больше не занимается. Так зачем Дженкинс здесь? Со всем тем покончено, еще тогда! Какая такая еще может быть «метеорологическая война»? Что еще такие за психологические методы ведения войны, тем более с уклоном в бессознательное и даже невероятное? Геть! То ли дело простой и честный разрывной снаряд! Митю и всех наших публично высекли, а этот высокий поджарый Дженкинс и его тучный кореш, кажется Хукс, как видно, продолжают тянуть старую лямку, не прерываясь ни на минуту, — иначе с чего бы ему оказаться тут, да еще в нашем номере? Ведь не уборщик же он! Ведь при всем ужасе «звериного оскала капитализма» и царящей на Западе (хоть тут и Восток) безработице превращение специалиста такого класса, как Дженкинс, в каирского уборщика вряд ли возможно... Такое возможно только у нас!