Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поползли! И Митя, конечно, первый!

Я полезла замыкающей — вернуться за помощью, если что. Хотя, бросив последний взгляд через плечо перед погружением, я увидела лишь жаркую ровную пустыню, слегка затянутую песчаной поземкой, абсолютно равнодушные морды верблюдов и еще более равнодушных наездников.

Поехали!

С колотящимся сердцем, сдавленная в плечах и бедрах, я спускалась по наклонной доске с поперечными рейками, и там, в глубине, я увидела поднимающееся по этой же доске множество народу! Ни фига себе, нашли магистраль. Стань здесь плохо одному, застрянь он тут мягкой мертвой пробкой, и не пропихнешь его ни вниз, ни вверх, и остальным, стремящимся оттуда к воздуху, тоже, стало быть, станет нехорошо. В такой цепочке, где все смертельно связаны, надо, чтобы всем было хорошо! Расходиться можно было только на площадках, где отдыхивались и те, кто стремился вверх, перед последним броском, в страстной надежде вдохнуть воздуха и увидеть солнце, но так же уже отдыхивались и мы, еще только уходящие на погружение... на что надеемся-то?

К счастью, после одной из площадок коридор пошел вверх и сильно расширился. Дышать стало легче, но карабкаться вверх по наклону трудней. И вот мы вылезли на плоскость. Это была маленькая комнатка, перегороженная тяжелой плитой, нависшей низко над полом. Чтобы пролезть к саркофагу, надо было проползти в эту щель. Специально, чтобы унизить нас, поставить на четвереньки?

— Во! Как раз я сегодня зарядку не делал! — бодро произнес Митя.

Он согнулся и полез под плиту.

Что безусловно объединяет людей, так это отвага. Все полезли за ним.

И вот мы стояли в Царской камере. Да, казалось бы, царь мог захотеть себе камеру и получше. Темная, чуть вытянутая, с гнетущим ощущением толщины стен — толще этих стен нету на свете. Самая глухая в мире могила. И вот где бермуды Михалыча действительно были неуместны — неподвижный, вечный холод, и притом невозможность вдохнуть глубоко — воздуха нет. В конце камеры, как сгусток тьмы, стоял гроб — выдолбленный тяжелый камень, самый тяжелый гроб в мире. Особенно вдруг испугало меня отверстие, которое уходило за гробом в темную стену и кончалось близким тупиком, словно кто-то хотел вырыться, вырваться из этой тьмы, но сил в этом камне хватило ненадолго. Мы сгрудились возле этого страшного гроба... как будто бы гробы бывают нестрашные! Но, глядя на этот, думаешь, что все-таки бывают повеселей! Мы молча стояли вокруг него, словно на похоронах близкого человека, а в сущности, на похоронах самого себя — там, глядишь, уже не будет времени все обдумать, а тут вроде бы еще есть!

— Говорят, тут не был похоронен фараон. — Звук голоса Мити не летел, а падал тут же, здесь звуки не летали. — Говорят, жрецы использовали это для инициации. Человек ложился вот сюда, и жрецы, сойдясь над ним, мгновенно лишали его дыхания. В точке смерти, говорят, слетаются все твои прошлые и будущие жизни, и все знания входят в тебя, и дух твой становится божеством! Потом жрецы пытались вернуть инициированному жизнь, и, если это удавалось, он вставал из гроба богом!

Митя вздохнул.

— Но сейчас, как вы понимаете, инициации здесь уже не проводятся, так что не бойтесь! — счел необходимым вставить свою ироническую реплику Гуня, и все усмехнулись бледно и криво.

— Тогда я хочу отсюда уйти! — прохрипел Апоп и, упав на четвереньки, стал протискиваться под тяжелой плитой в узкую, оставленную кем-то щель, словно специально для бегства за секунду до того, как выход отсюда закроется навсегда. Наверное, уже много тысячелетий существует этот лаз... и на китайскую чайную церемонию, символизирующую переход в небытие, тоже лезут по узкому лазу, привыкая к тесноте последнего твоего жилища. Так же и тут. И сразу, если кто-то запаникует, начинает чудиться, что лаз этот вот-вот закроется глухо и навсегда.

Вслед за Апопом Михалыч пихнул Мальвинку: лезь, спасайся хотя бы ты. Мальвинка уползла. Пошла неподвижная, давящая тишина — вдруг не стало совсем никаких голосов приближающихся или удаляющихся туристов. И эта глухая тишина пронизывала насквозь. Не паникой — ужасом: становилось ясно, что ты не выберешься из этой каменной горы никогда: слишком длинный и узкий лаз, а силы и мужество вытекают из тебя стремительно, как вода из дырявого ведра. Звук и тепло не проходят сквозь эту толщу, а ужас, идущий неизвестно откуда, вдруг пронзил всех от головы до пят. В такие минуты и выясняется настоящая сила: кто будет стараться по-прежнему улыбаться, а кто полезет без очереди, всех окончательно испугает и погубит.

Вслед за Мальвинкой нырнула в лаз соблазнительная Сиротка: мы долго наблюдали ее прелестный круп, который никак не мог втиснуться в лаз, хотя сюда, когда все было спокойно и мы еще не прониклись ужасом камня, она проскользнула сравнительно легко. Наконец попка ее исчезла. Если дальше действовать по тому же закону, то следующей должна спасаться я. Я посмотрела в полутьме на застывших, поблескивающих от пота, как восковые фигуры, Митю, Цыпу, Гуню и Станислава Николаевича. Мне почему-то страстно захотелось, чтоб список людей, остающихся после меня в этой Камере Смерти, был бы другой: этот состав никаких хороших предчувствий во мне не вызывал.

— Ну... так ты лезешь или нет? — проговорил Гуня. Судя по голосу, его значительно больше устраивал бы вариант «или нет».

Весело подмигнув Мите — надеюсь, глаз мой задорно поблескивал в темноте, — я нырнула. Протискиваться в щель стало вроде бы гораздо трудней: неужели действительно камень медленно опускался? Страх переходил в ужас: туда пролезала свободно, а теперь не могу! Гуня громко сопел сзади, и его страх добавлялся к моему, уж лучше бы Гунин страх удалялся бы спереди, а не давил сзади. Наконец я все же «выдернулась» из-под плиты и, так и продолжая стоять на четвереньках, подняла правую руку и вытерла пот. Эта камера была как батарея парового отопления изнутри, с прорезающими боковые стены непонятными вертикальными пазами, в самом крайнем пазу и застряла каменная плита, медленно опускающаяся, перекрывающая лаз... или много тысячелетий назад уже застывшая в неподвижности? Оборачиваться туда совершенно не хотелось, хотя Гуня уже яростно бодал меня головой в мягкое место: пусти, пусти, дай же вылезти, я боюсь: вдруг эта страшная каменная плита окончательно опустится. Тысячелетия не опускалась — и вдруг специально, по случаю нашего появления, опустится? Не слишком ли большая честь? Я старалась уже успокоиться и даже, покачиваясь, поднялась с четверенек... да, все-таки лицезрение самого тяжелого в мире гроба не проходит бесследно!

На ватных ногах я подошла к спуску, к высокой, освещенной тусклыми лампами Большой галерее, на конце ее снова вдруг переходящей в узкий лаз. Объяснить эти пытки, которые древние египтяне устроили таким образом для всех, кто пытался сюда проникнуть, было невозможно — оставалось лишь давящее чувство какой-то силы, какой-то высокомерной тайны, которая не считает нужным хоть что-то объяснить тебе, но заставляет беспрекословно подчиняться: ползти на четвереньках, выпрямляться, идти и снова сгибаться и ползти — без объяснений, по причинам, известным только Им. И в сравнительно высокой галерее Гуня звонко сипел мне в затылок, однако сдвинуть меня, протиснуться вперед и умчаться он не решался: мешали остатки то ли самолюбия, то ли приличий, то ли просто боялся, что я его не пропущу и он лишь понапрасну «потеряет лицо». Набрав воздуху — хотя тут его почти не было, — я сошла в узкость.

Все же это не лаз, а коридор — можно почти и не сгибаться, и бока лишь немного трутся о каменные стены. За любую милость, которую дарила тебе эта каменная могила, хотелось благодарить униженно, чуть ли не целовать эти холодные стены: спасибо, спасибо!

И вот снова поворот, перегиб коридора вверх — тут уже была какая-то тайна, в этих необъяснимых сужениях-расширениях, поворотах, — но теперь уже думать об этом не хотелось: высоко-высоко вверху этого поднимающегося скользкого лаза мелькнуло небо! Тут уж можно было лезть хоть и на четвереньках, что я, кажется, и делала, хотя свод позволял разогнуться, но на четвереньках животный, атавистический страх, подгоняющий сзади, казался как бы более внятным — и преодолимым. И вот я выпала наружу. К счастью, эта ступень пирамиды была довольно широкой: можно было усесться, свесив ноги, и даже откинуться на теплый шершавый камень, и дышать, дышать!

Апоп, сидевший поблизости, все еще не отдышался и, увидев меня, оглянулся растерянно и жалко, и губы растянулись в бледной улыбке. Это был момент, когда мы были с ним почти близки: более такого не повторялось. Гуня, рухнувший рядом, тоже улыбнулся растерянно, как мальчик-отличник, схлопотавший двойку. В этот момент рядом со мной были близкие и понятные люди, но момент тот, увы, миновал. Мальвинка и Сиротка уже хихикали внизу, по очереди примеряя костяное ожерелье, снизанное, кажется, из человеческих зубов, — им продавал его пыльный, иссушенный дервиш.

— Нет, это не мой стиль! — кокетничала Сиротка.

Да нет. По-моему, как раз самый ее! Правильно говорят, что женщины значительно крепче мужчин.

Однако я не спорхнула к ним «примерить зубы»: темная впадина за моей спиной тянула меня обратно. Больше почему-то оттуда никто не выбирался — ни японцы, ни наши... Впрочем, японцев там при нас уже, кажется, не было — в Камере царя были лишь мы... Куда же все теперь провалились? Сиротка, кстати, тоже могла бы побеспокоиться, почему задерживается, да еще в таком вот сооружении, пронизанном, говорят, тайными ходами, ее муж! Нет! Кокетничая, расплачивается с дервишем за зубы.

Меня тащило опять во тьму уже неудержимо, хотя я и представить себе не могла, что опять проползу через все эти каменные щели, узкие коридоры, словно бы захлопывающиеся в конце... Нет! Достаточно! Хватит с меня!.. Но где Митя? Похоже, та зловещая компания, оставшаяся с Митей в узкой Камере царя, с нависающим над головой самым тяжелым потолком в мире, для того и приехала в Египет, чтобы оказаться там с ним! Я последний раз глянула на солнышко, как раз затянувшееся какой-то очень странной треугольной тучкой, и, обернувшись, полезла вниз. Я лезла все быстрей, и ужас мой все нарастал и нарастал из-за того, что во всех коридорах, и в маленьких тамбурах, и даже в Большой галерее не было никого. Явно что-то произошло — и сейчас продолжает происходить, — раз вдруг в этой гигантской пирамиде, где обычно теснятся сотни, не оказалось вдруг никого. И наши не попались навстречу... Где же они? Ни звука! Тысячелетняя глухая тишина.

Я буквально пролетела Большую галерею по положенным под ногами ступенькам-полешкам, запыхавшись гораздо меньше, чем тогда, когда лезла вниз... не встретив при этом ни души... и даже не услышав ни шороха... впрочем, любая душа или даже шорох повергли бы меня в еще больший ужас.

И вот я стояла в «предбаннике» (вспотев в этом каменном холодном мешке), в узкой камере с необъяснимыми ровными пазами... Ведь не может же быть, чтобы столько каменных дверей было когда-то здесь вдето в каждый паз? И такой толщины, как паз! Зачем это? Впрочем, тут все кругом непонятно зачем, и главное — тяжелая каменная купель, непонятно как и зачем втиснутая сюда. Лежал ли когда-нибудь в ней покойник? Или она использовалась, как говорил Митя, для «инициаций»... что еще страшней.

Я зажмурилась... вдохнула... выдохнула... и полезла в щель у пола. И пока я была с закрытыми глазами, неожиданно мелькнула даже бодрая мысль: а все-таки я вернулась сюда!

Я выпрямилась в Царской камере. И открыла глаза... Не знаю, что было бы страшней: если бы тут что-то было или — ничего?

В камере было пусто. Неясный свет, падающий сюда через две наклонные шахты, видимо замусоренные, выхватывал из тьмы лишь глыбу высокого саркофага. И вдруг пустота в камере стала казаться обитаемой. Вздрогнув, я подошла к саркофагу... в нем, «утонув», лежал Митя... но он ли это был?