Мизель ненавидела Эрри. До чего же противным ей казалось матриархальное лицемерие, в которое она столько лет успешно играла. До чего гадкой была война — с кровью и мечами… Один только взгляд из-под ресниц, одно короткое слово, прошептанное с вложением нескольких капель силы — и больше ничего не нужно, чтобы подчинить человека! Кто-то, как она, женской змеистой хитростью получает это от противников, кто-то — властно расправляя плечи и сжимая ладонью эфес меча, кто-то — касаясь поручней балкона перед своей толпой, по тонкой зелени трав передавая в их мысли свой приказ. Разве это не действеннее, чем война?!
Ей так нравилось, как это делал Первый. Как он радостно улыбался, будто бы дитя, когда его чары казались успешными! Сколько лет она прошла с ним плечом к плечу — пусть немного за его спиной? Тенью. Она всегда была тенью.
Не змея — белая кошка, ступающая по мирам с той осторожностью, которой может быть достоин только самый лучший на свете человек. Белая кошка, всегда верная одному только своему богу — без шепотка о бескорыстности.
Она дарит свою службу, они — забвение и вечность. Честная сделка — она часто меняет свой лик, но всегда приходит, когда нужно. Она не предаёт, какую бы только роль перед этим не играла…
— А почему ты ничего не поведала своему распрекрасному божеству? — прошептала она, приближаясь к Грете, глядя ей прямо в глаза. — А почему не рассказала ему сама? Потому что он не спрашивал? Это так удобно, правда? — Мизель провела кончиками пальцев по щеке змеи, словно испытывая её терпение. — Сколько стоят клыки твоей верности, змея божья?
Она ощерилась, так и не ответив. Выгнулась, будто бы готовясь к трансформации, рванулась вперёд, стремясь укусить в шею это ничтожество — разве будет кто-то плакать за женщиной, что послужила развлечением на одну ночь, а после навеки покинула его мысли.
Мизель была ведьмой, конечно, но Грета знала — в своём истинном обличии она слишком быстра и ядовита, чтобы какая-то колдунья остановила её взмахом руки.
Но блондинка только вывернулась в её руках — а после тонкий кинжал пришпилил змеиное тело к земле. Крови не было — только какая-то странная жидкость.
Мизель облизнула губы, вынула нож и переступила через тающий небесной дымкой труп.
Ей никогда не нравились служительницы культа богини Эрри.
Она выскользнула из шатра и криво улыбнулась — все они помнят. Все пророчества на будущее и великие битвы прошлого. Тэллавар только отринул от своего знания, а значит, он больше не вечен. Молодое тело — это ещё не гарантия успеха.
Она смотрела, как безликая, бездумная армия рвалась вперёд, и подавляла смех, клокотавший в горле. Она не знала, победят они или проиграют — но предчувствовала, как вот-вот озеро чар превратится в пересохшее болото.
Грета могла его предупредить. Но ведь он не спрашивал, правда?
Разве она умела говорить без приказа?
Антонио устало, будто бы помертвело опустил голову. Ему, не магу и не воину, нечего было делать на великой войне.
Их всех оттуда прогнали. Он не мог колдовать, испитый до дна тем одним коротким заклинанием, на которое осмелился однажды, поднимая руку — или магию? — на родного отца. И сражаться тоже не мог, потому что Вархва сделала их жалкими существами, а не мужчинами.
Их никого на поле боя не выпускают — тех из-за страха, тех из-за чего-нибудь ещё…
И единственное задание — помочь доставить короля Галатье во дворец.
…Он тоже казался почти мёртвым. Правда, наверное, был к черте немного ближе, чем Антонио — но Карра хотелось сказать, что это вполне поправимо. Может быть, он просто переоценивает собственные силы, а вызываться помогать переносить короля, тащить на себе эту непосильную ношу было слишком глупо?
Магию с него, несомненно, следовало снять, но с этим смогла справиться только Моника. Не глупые сыновья правительниц Эрроки, хотя Шэйран, кажется, не до конца осознавал собственную беспомощность.
Он и появился как-то странно — прибыл в Кррэа, словно был готов к битве, был готов сражаться с Тэллаваром. И этот надменный синеглазый мужчина рядом с богоподобной воительницей; разумеется, Антонио видел их только издалека, но это не заставило его забыть о религии, о том, в чём его столько лет убеждали. Значит, Эрри существовала? Значит, мама говорила правду?
Никто их с ним не знакомил, и он всё так же чувствовал себя бесполезным и лишним — теперь, когда помог королю перебраться на широкое ложе, думал, как же странно — он вот-вот умрёт, а всё равно смотрит яснее, чем сам Карра в любое время дня и ночи.
Галатье бессильно протянул ладонь, пытаясь уцепиться сухими старыми пальцами в запястье Шэйрана, но не дотянулся, только мазнул по коже, заставляя парня остановиться.
— Вы победите, — прошептал он. — Армия Элвьенты могущественна…
Он закашлялся — кровью — и Рэй отступил на несколько шагов, словно опасался заразиться подчинением, смертельным проклятием.
Что сказала мать? Не сметь появляться на поле боя, ни ему, ни Эрле, не сметь выходить из дворца. Всё это началось потому, что однажды их отец посмел тронуть торресскую принцессу, будь она хоть сто раз предательница, значит, он сам должен платить за это.
— Позови Монику, — голос Рэя, даже такой хриплый, отдалённо схожий с голосом его отца, звучал, будто бы бесконечный приказ.
— Ты не имеешь права мне приказывать, — покачал головой Антонио.
Раньше — в Вархве — они были друзьями, сейчас, пожалуй, просто равными бессильными существами, которые не могли колдовать достаточно ярко, чтобы выйти на поле боя. Выйти, как вырвалась туда та хрупкая блондинка, Анри, как, сжимая в руках шпагу, направился Кэор, кажется, какой-то королевский родственник… Да и Моника, наверное, тоже воевала бы, если б не вынуждена была дожидаться Галатье.
— Я — наследный принц, — теперь Шэйран не был тем, что прежде, и не говорил так же привычно мягко, разумно и спокойно. В нём не осталось ни ребяческого бунта, ни глупой покорности прошлого. Антонио хотелось бы обладать таким тоном — но только в том случае, если бы он был подкреплён хоть каким-то даром. — И я имею право приказывать в этом государстве кому угодно. Приведи Монику. Немедленно.