— Думаю, сколько нужно будет. Сколько захотим. У нее есть гостевой домик.
Я хотел продолжить рассказывать, но Мария меня прервала:
— У нас будет свой дом?
— Совсем маленький. Только, знаешь, бабушка сказала, что там нужен ремонт. Наверное, целая неделя понадобится, чтобы все сделать. А до тех пор придется спать у бабушки в гостиной на раскладном диване. Так что имей в виду — с недельку будет тяжело.
— Нет, здорово! — возразила Мария. — Будет чем заняться. Я вообще обожаю мыть, чистить, убирать. Это отвлекает. От самой себя.
«Еще не хватало, чтобы она что-то мыла и чистила со своими четырьмя сломанными ребрами и поврежденным легким». Мы молчали, глядя в окно. Мне показалось, что на горизонте уже виднеются горы. Пейзаж менялся. Мы и на самом деле уже забрались далеко-далеко в глубь страны. По-настоящему! Здесь все такое чужое. Я старался думать о Мохаве и ветряных мельницах — все же хоть что-то знакомое, о чем я помнил всю дорогу. Место, которое я любил, хотя и не видел много лет.
Бедняжка Мария… Ей-то совсем не за что ухватиться, чтобы не так бояться.
— А я ведь так и не показал тебе снимок ветряных мельниц. Но я его приносил — в ту первую ночь, когда ты не пришла.
— Боже, — выдохнула она. — Не хочу даже вспоминать о той ночи.
— Прости.
— За что? Ты не виноват. А что ты с фоткой сделал?
— С собой взял. Только она в другой, большой сумке. Которая в багажнике, а не под сиденьем.
— Ну и ладно. Скоро я их своими глазами увижу, верно?
Мы снова долго смотрели в окно. Помню, я подумал, что мне очень хочется лечь. Сменить позу. Щиколотки и ступни надулись, как воздушные шары. Спину то и дело сводило судорогой. Я уже ненавидел это сиденье, как арестант ненавидит свою камеру. А нам еще ехать и ехать…
Мысли потекли в другую сторону. Странно как-то, думал я, что мы с Марией так мало разговариваем. До сих пор она даже не спрашивала, где мы будем жить. Не рассказывала мне о своей жизни, почти не интересовалась моей. Разве не странно? Разве так должно быть?
А откуда мне знать, как должно быть? За всю свою жизнь я только с Делайлой и познакомился. Ну и как мне понять, нормально мы с Марией себя ведем или нет? Может, все у нас с ней правильно? И все же мне хотелось бы заполнить пустоту между нами, только я не знал, как такие вещи делаются.
А она вдруг сказала, будто прочитав мои мысли:
— Тони! Я даже твоей фамилии не знаю.
— Мандт.
— Ага. А моя — Аркетт. Просто я подумала: странно как-то — сбежали вдвоем, а почти ничего друг о друге не знаем. Хотя бы фамилии.
— Ну, это легко исправить. — Я страшно обрадовался, что у нас с ней мысли совпадают.
— Расскажи мне еще раз, — сказала Мария.
— О чем? О пустыне?
— Да. Про ветряные мельницы, про жару, про горы и звезды. Как тогда, в подземке.
И я рассказал. Как можно подробнее. Все, что только мог вспомнить. Я знал, что для Марии это очень важно. Она ведь наверняка до сих пор не могла поверить, что все будет по-настоящему.
Последние полтора дня были кошмаром. Сущим адом. Пыткой. По-другому не скажешь.
Во-первых, я вам даже описать не могу, что творилось с моим телом после трех дней высиживания в одной позе. Спину ломило. Шею свернуло набок. Ноги распухли так, что больно было даже сидеть в ботинках. Но и снять их я не мог — потом точно на надел бы.
А если ко всему этому добавить еще четыре сломанных ребра? Каково же было Марии?
Ответ был написан у нее на лице. По-моему, из бледной Мария стала серо-зеленой. Большую часть времени она сидела с закрытыми глазами. Я видел, как она высыпала в рот целую пригоршню «адвила» и проглотила все разом. Уж не знаю, помогло ли хоть чуточку?
Так что я страдал еще и от чувства вины. Нельзя было ее тащить в такое путешествие, пока она хоть немножко не окрепла. О чем я только думал? Какой же я эгоист!