— Себастьян…
— Отвечай! — Вот теперь я уже орал вовсю.
— Какая разница? — Он это очень тихо сказал. Едва слышно. Как если бы я в него из ружья целился.
— Отвечай, черт бы тебя побрал! Что ты с ними сделал?
Он надолго замолчал. У меня в висках стучало и звон стоял в ушах.
— Ты знаешь, у нас есть машинка для уничтожения бумаг…
— Которую следует использовать только для распечаток по кредитным картам. Ты так говорил. Ах да. Неважно. Ты ведь еще говорил, что моя мама умерла. Ты просто всегда врешь. Ты лжец.
— Себастьян, я…
— Как ты мог сказать семилетнему ребенку, что его мама умерла? Только изверг мог такое сделать!
— Я не изверг, Себастьян.
— Уверен? В зеркало давно смотрел?
— Я так поступил ради твоего блага, Себастьян. Когда-нибудь ты это поймешь. И сможешь меня простить.
Я с такой силой замотал головой, что потерял равновесие, подался вперед и прыгнул в его сторону. Он попятился на несколько шагов, наткнулся на свое кресло, упал и остался в нем сидеть на самом краю, едва не сползая. В паре дюймов от него мне удалось себя остановить. Я мог его ударить. Легко. Но не ударил. Это было бы проще всего, и именно так сделал бы отец. А самый простой выход — не всегда самый лучший. Точнее, чаще всего не самый лучший.
— Нет! Даже не думай! Я тебя никогда не прощу. Никогда. Такое не прощают. Не смей такого говорить. И знаешь что? Вообще не смей больше со мной говорить. Ни слова мне не говори, понял?
Я развернулся, дошел обратно до середины комнаты и… встал в растерянности. Что делать? Куда идти? Я не имел представления. Что дальше-то? Я не мог ни вспомнить, ни придумать.
— И долго? — раздался у меня за спиной его голос.
— Никогда больше. Не смей со мной говорить никогда.
— Себастьян. Мы с этим разберемся. Ты только выслушай и другую сторону. Меня выслушай, Себастьян.
— Нет. Не желаю ничего слышать. Что бы ты ни сказал — мне неинтересно.
— Но мне хочется, чтобы ты все-таки меня выслушал…
Я крутанулся к нему — и он отпрянул внутрь кресла, вжался в спинку. До сих пор он так и сидел, прилепившись на самом краю. А упал от одного моего жеста.
— К чертям собачьим все, чего тебе хочется! Я всю жизнь только то и делал, чего хотелось тебе. А ты знаешь, чего мне хотелось? Друзей хотелось. Маму хотелось. Письмо от бабушки получить хотелось. Выйти из этих проклятых стен хотелось! А ты плевал на то, чего мне хотелось. Ну а теперь мне плевать на то, чего хочется тебе! Я ухожу.
Взявшись за ручку двери, я услышал:
— Когда вернешься?
— Тебе забыл доложить. — Я глянул через плечо: — А что, запретишь? Попробуй, черт возьми. — Я снова повернулся к нему лицом и замер, прислонившись спиной к двери. Чтобы у него не осталось сомнений. Чтобы он уж наверняка уяснил — это не бегство. Я не пытаюсь выскользнуть из дома без его ведома. — Желаешь, чтобы было по-твоему? Ну так вперед. Напомни мне правила. Останови меня.
Я все прочитал по его лицу. Он отлично знал — остановить меня удастся только силой. Если он был способен физически подчинить меня, чтобы вернуть себе власть, — то это был его шанс. Сейчас или никогда.
Но я вырос, вот в чем дело-то. Ребенка легко прижать к ногтю, особенно если ты трус. А как насчет парня, который на две головы выше тебя и в котором кипит адреналин?
Я молчал и ждал. А он даже не посмотрел мне в глаза.
— Угу. Так я и думал, — произнес я.
И до конца дня ушел к Делайле.