— Ты не забыл про маленький конверт? Там ведь письмо. Только не думай, что я тороплю, сынок. Ни в коем случае. Когда сможешь, тогда и откроешь.
Но я чувствовал, что ей страшно интересно. И если уж по правде, то забыл я про письмо. Ну, почти забыл. Неудивительно. Голова другим была занята: я старался привыкнуть к мысли, что у меня есть мама. Так что письмо от бабушки, о которой я всегда знал, как-то расплылось в мозгу. И вдобавок утонуло под горой платков.
Я сунул в эту гору пальцы и нащупал письмо. Открыл. Медленно прочитал про себя. Потом еще раз, вслух, для Делайлы. Ей ведь очень хотелось знать. Совсем не из любопытства, нет. Мы с ней подружились, а у друзей нет тайн друга от друга, верно? И вообще — если бы не Делайла, я б и не узнал ничего. А теперь знал. И только благодаря Делайле.
Дорогой наш, любимый Себастьян!
Мы с Селией, твоей мамой, так обрадовались твоему письму, что просто не знали, куда деваться от счастья. Я даже на работу ей позвонила, хотя обычно этого не делаю. О письме мне сообщили из мотеля, где я раньше работала. Я давно на пенсии, но меня все помнят. Как только письмо пришло, сразу сообщили. Я за ним съездила, а когда домой вернулась, твоей маме позвонила. Она парикмахер в Порт-Хьюниме. Это недалеко от Вентуры. Ей не положено разговаривать во время работы — клиенты ведь ждут, когда она им голову вымоет, подстрижет или еще что. Но мы все равно говорили, говорили, и она танцевала от радости прямо там, в своем салоне, а я кружилась и кружилась у себя на крыльце. Уж так мы с ней были рады — не описать!
Но должна сказать, что ты меня и огорчил своим письмом, ох как огорчил! Ты мне сердце разбил словами, что прощаешь меня за то, что я забыла о тебе. Милый наш, любимый мальчик, мы никогда о тебе не забывали. Ни на день, ни на час, ни на минутку. Больше всего в жизни твоя мама жалеет о том, что поддалась на угрозы этого чудовища и согласилась не видеться с тобой. Понимаешь, Селия очень его боялась. А еще сильнее боялась, что тебе будет только хуже, если она не согласится на его требования. Но за прошедшие десять лет мы с ней написали тебе писем сто, не меньше. И сейчас убедились, что адрес был верным. Ни одно из них не вернулось, и мы не знали — то ли отец их тебе не давал, то ли ты так разозлился на маму, что даже не хотел отвечать. Теперь-то все понятно. Он тебе не показывал наши письма. Честно говоря, не думала я, что он до такого опустится — хотя я отлично знаю, что он за человек.
Ты можешь спрашивать у меня о своей маме все что угодно. Все, что тебе хочется знать, дорогой. Через денек ты и от нее письмо получишь. Мы ведь теперь знаем, как с тобой связаться. В тот день, когда пришло твое письмо, она упустила последнюю почту — работала допоздна. Но она напишет, очень, очень скоро.
Мы любим тебя, Себастьян. Всегда любили и всегда будем любить. И мы всегда мечтали о том, как снова увидим тебя — когда тебе исполнится восемнадцать и у него не будет на тебя прав. Уже совсем скоро.
С огромной любовью, милый ты наш мальчик.
Твоя бабушка.
Р. S. Посылаю тебе наши с мамой фото и еще снимок ветряных мельниц. Ты их просто обожал, помнишь? Часами сидел на заднем крылечке и смотрел на них. Я изумлялась, глядя на тебя. Они тебя вроде гипнотизировали, мой мальчик. Хотя ты был совсем маленький — не помнишь, наверное?
Р. Р. S. Поблагодари от нас с мамой Делайлу. Скажи ей, она наша спасительница!
Я посмотрел на Делайлу.
— А ты помнишь эти ветряные мельницы, сынок? — спросила она.
— Хорошо помню. Как раз вчера ночью рассказывал про них Марии. И обещал завтра показать ей картинку.
Удивительно, правда? Вот и мы с Делайлой так подумали. И поудивлялись — молча, каждый про себя.
А потом я сказал:
— Они мне сто писем написали, если не больше. А он мне не давал!
— И как ты, сынок?
В ту самую секунду, когда Делайла спросила, это и произошло. Поднялось изнутри, будто скисший суп, от которого тошнит. Грянуло внезапно, как гроза на ясном небе.
Ярость. Я онемел от бешенства. Даже на вопрос Делайлы ответить не смог. Не сумел заставить себя произнести ни слова.
Я грохнул дверью нашей квартиры. Глаза у меня, уверен, покраснели и опухли от слез, но мне было все равно. Плевать! Я грохнул за собой дверью нашей квартиры.
Он был на кухне. Оттуда донеслось:
— Отдыху конец, Себастьян. Ты злоупотреблял полученными привилегиями и потерял на них право. Больше никаких каникул, никаких исчезновений из дома неизвестно куда и неизвестно насколько. Тебе все ясно?
Я застыл на пороге. Прислонился спиной к двери и будто окаменел. На одно только надеялся: лишь бы сейчас никто не пострадал. А если не выйдет — то пусть это буду я. Потому что превратиться в собственного отца — это уже слишком. Он высунул голову из кухни и, увидев меня, явно забеспокоился. Я это сразу понял.
— Сукин сын, — медленно произнес я.
Тревога на его лице сменилась страхом. Отлично. Он меня боится.
— Лживая скотина.
Он молчал. Ох и жутко мне было. Страсть как жутко — но какое же я испытал удовлетворение. Он не смел произнести в ответ ни слова. И взгляд в пол уткнул, вроде ковер разглядывает. А ведь он даже еще не знал, за что я его так. Но все равно глаза опустил от стыда.
— Что ты с ними сделал? — Я не кричал, нет. Мой голос звучал ровно. Я бы сказал — очень ровно. Размеренно. Будто я сам боялся, что сорвусь на крик. Будто на крик у меня уже сил не хватило бы. — Что ты сделал с мамиными письмами? Она их мне писала! Они мои! Отвечай, что ты с ними сделал? В мусоропровод выбросил? Сжег? В унитаз спустил?