Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Мы на тебя рукой махнули, а ты с пополнением… — улыбнулся комиссар и пытливо глянул на новичка.

Евгений в двух словах представил Бориса и коротко доложил, что делается в Киеве.

— Впрочем, версии всякие ходят, — заключил он. — Говорят, якобы взрывы — затея самих немцев, грандиозная провокация, чтобы подавить сопротивление местного населения. А еще твердят, что фашисты по плану уничтожают Киев и что такая участь ждет все наши города. Но я свидетель — первой взлетела немецкая комендатура. Сколько фрицев там осталось! Взорван дом обороны, цирк…

— Да, — согласился Бойко, — устроили немцам баню!

— Не задержись мы в укрепрайоне — застали бы своих, — убеждал Евгений.

— Говорили беженцы, ближе всего к своим — в Киеве. И Киев оставили… Снова будем догонять.

Переправу начали в сумерках. Над городом опять разлилось зарево, один за другим ударили два взрыва.

Взвод спустился к воде. По берегу там и сям громоздились искалеченные, брошенные в песке повозки и машины, валялись каски, оружие, гильзы. У берега колыхало набухший труп лошади. Было ясно, что на этом участке кто-то недавно форсировал Днепр в жестоком сражении.

На мели приткнулся изрешеченный пулями, притопленный паром. Саперы сняли с проезжей части щиты, скинули в воду пустые бочки, нарубили жердей и вместе с батарейцами принялись вязать плот.

Рядом с Евгением стоял Бойко. Ни тот, ни другой не вмешивались в работу саперов: бойцы знали свое дело. Комиссар понимал состояние Евгения и молча сочувствовал ему. Казалось, каждый из них думал о своем. Однако так лишь казалось: и тот и другой не спускали глаз с реки. Наконец Бойко сказал:

— Ну что ж… главное впереди — там фронт…

Евгений согласно кивнул: фронт — теперь главное.

— Вот переправимся, — продолжал Бойко, — и догоним своих — это первое… — Он загнул палец.

— Первое… — вновь машинально согласился Евгений. Он наблюдал, как разделись и без всякой команды полезли в воду саперы, и мучился: что же еще главное? На мгновение в памяти возник отец с его убежденностью в правое дело, и даже кончина его… И Евгений не то что понял, но скорее ощутил, что главное — это что-то внутри, главное в жизни — и Бойко, и красноармейцев, и его самого — это вера, и возникла она не сегодня и не здесь, на берегу Днепра, но гораздо раньше — когда он носил еще красный галстук и ходил в походы, и были челюскинцы, и казалось, оживший Чапаев… И — еще раньше, когда под стол пешком ходил, когда в детской душе перемежались сказка и быль и он постигал первые радости и печали, постигал жизнь… Когда просто все вокруг было единственным и родным — дом, сад, и трава, и люди…

Вода была уже студеная, Евгений видел, как ежились, связывая бочки, раздетые догола Наумов, Янкин, Буряк. И самого Евгения пробирала дрожь.

На готовый плот с трудом вкатили сорокапятку. У берега одевались мокрые саперы. Пора было отчаливать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Сеял холодный дождь. Возле церкви толклась бог весть откуда взявшаяся нищенка. От церковного майдана во все стороны тянулись грязные безлюдные улочки. Не слышно было ни девичьей песни, ни женского гомона, ни даже чахканья нефтянки на крупорушке. Только по Киевскому шляху нередка громыхали, будоража собак, тяжелые немецкие грузовики.

Завечерело по-осеннему рано, машины пошли под фарами. Большеголовый дурачок Муня, оборванный и промокший насквозь, бегал за ними, цеплялся за кузова, выкрикивая что-то бессвязное. Немцы над Муней хохотали, забрасывали его всякими объедками, наконец, развеселившийся немецкий солдат на ходу помочился на него. Муня отстал, но вскоре опять принялся за свое. Ляпая босыми ступнями по грязи, несчастный увязался за дизелем. Всклокоченный, с длинными руками, он издавал дикие вопли. Тяжелый фургон притормозил, из кузова стрекотнула очередь, и Муня полетел в канаву.

Через борт выпрыгнул на обочину человек с котомкой. Он неторопливо подошел к убитому, ткнул носком сапога и, закинув ношу на плечо, подался мимо дома божьего. Это был Журба. Больше десяти лет, с той самой ночи, как выскочил из окна судебного зала, скитался он по свету, ждал своего часа. Бандит впервые за многие годы шел не таясь. Впрочем, и смотреть-то на него в эту пору было некому, если не считать попрошайки, которая в испуге присела за церковным штакетником и мелко крестилась.

Журба был не первым. До него, вслед за оккупантами, уже пожаловали в родные края некогда раскулаченные и многими забытые Линник и Косой Гончар, поповичи и лавочников сынок Вадим. Все они собирались вечерами у старого лавочника, недавно назначенного старостой.

В этой компаний встретили Журбу радушно. Как родного, с шутками-прибаутками усадили за стол. Старостиха Маришка, повинуясь взгляду мужа, поставила гостю тарелку и, капая подливой на штаны поповича Василия, скинула в тарелку кус мяса. Вадим поспешил налить в стакан первача.

— Н-ну… за новую жизнь! — провозгласил Журба и, покуда попович затирал платком пятно, чокнулся со всеми.

За столом загудели. Посыпались вопросы к прибывшему. К нему подсел Вадим. Затаенный, выжидающий, как у картежника, взгляд только и выдавал его натуру.

— За новую жизнь! — первым откликнулся он.

Наутро дождь перестал, однако короткий пасмурный день тянулся нескончаемо. По местечку уже щеголял в немецком френче Журба — его определили в полицаи. Люди провожали бандита недобрыми взглядами и шушукались по поводу Муни. Вполголоса передавали невнятный рассказ нищенки, которая видела кончину Муни и распознала Журбу. По дворам шастали старухи, разносили слушки, предвещали всякие напасти. И хотя большинство не придавало слухам значения — что могло быть хуже прихода германца? — женщины все-таки горестно поддакивали, крестились и цыкали на детей.

Днем среди жителей начались новые аресты. Брали тех, кто при Советской власти состоял в активистах. Арестованных везли в глухую балку и там кончали.

К вечеру местечко будто вымерло. Притихли во дворах собаки, замолк в хатах заупокойный плач. Лишь из поповской горницы неслись хрипловатые голоса и в распахнутой форточке кощунственно плескалась буйная шаляпинская песня. Но вот в западной стороне, не иначе — над самым Киевом, занялось небо, дальние взрывы-раскаты тряхнули землю. Напуганные люди завешивали окна и судили-рядили: бомбят ли стольный город свои или же немчура удумала что-то?

Захар Платонович тоже задернул занавеску. Он слышал, как бесновался на цепи Султан, однако до двор не вышел: в спаленке у него пряталась больная дочка, и старик боялся за нее, хоронил от чужого глаза.

А по проулку в тот час вышагивал Журба и с ним еще двое хмельных татей. Шли по-деловому быстро. За каждым их шагом следили из затемненных окон людские глаза. И не одну душу леденила тревога: к кому-то пожалуют незваные гостиньки?