Мировой фашизм. Сборник статей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Цифры эти относятся к 1921 году, когда социалистическое движение пользовалось в Италии громадным влиянием и когда главные массы пролетариата примыкали к этому движению. Временное поражение и приостановка революционного движения и бешеный натиск капитала временно оттолкнули от этого движения наименее сознательные рабочие массы, а переход власти в руки фашистов позволил последним усилить привлечение к себе этих малосознательных или деклассированных элементов всяческими подачками, подкупом, запугиванием и т. п. Поэтому процент рабочих и босяцких элементов в рядах фашистских организаций за последнее время — в особенности за время пребывания фашистов у власти — сильно возрос.

Это наличие значительного количества лумпен-пролетарских (босяцких) элементов в рядах фашизма, и в особенности в рядах его боевых отрядов, — ибо лумпен-пролетарии годны только для этих отрядов, — придает этим отрядам и их действиям тот ярко-хулиганский характер, которым они отличаются. Впрочем, и буржуазная и интеллигентская молодежь мало чем уступает босякам на почве этого хулиганства, а, может быть, даже и превосходит их.

Приведенные выше цифры показывают, что в рядах фашистов было 33.487 сельско-хозяйственных рабочих. Многие из них еще недавно были самостоятельными хозяевами-крестьянами. Война лишила их сбережений, а послевоенный кризис окончательно разорил их. Этот послевоенный период характеризуется в Италии сильным развитием кооперативного движения. Потребительские городские кооперативы стремились понизить цены на продукты питания, вырабатываемые и продаваемые крестьянами. Поэтому разоряющиеся крестьяне именно в этих кооперативах и в находящейся с ними в тесной связи социалистической партии усмотрели своих главных врагов. Для борьбы с кооперативами и с рабочими-социалистами они и вступали в фашистские организации. Этой ненавистью к кооперативам и объясняются отчасти те дикие зверства, которые проявляют фашисты в разрушении этих кооперативов. Немалую роль при этом играет и желание поживиться грабежом, скрывая этот грабеж разрушением и уничтожением всего того, что не удалось разграбить.

Впрочем, крупное число сельско-хозяйственных рабочих в рядах фашистских организаций объясняется также и тем, что фашисты загоняют насильно этих рабочих в свои ряды, угрожая им за неповиновение буквально смертью.

Во главе всех этих элементов, составляющих рядовую армию фашизма, стоит его штаб, вдохновляющий фашизм на его подвиги и дающий ему материальные средства. Этот штаб состоит из буржуазии и из помещиков. Из упомянутой выше анкеты ноября 1921 года мы видим, что в фашистских организациях в то время числилось:

Итого 36.231 чел. из 151.644, т.-е. почти четверть всего состава партии (24 %). А если принять во внимание, что среди „лиц либеральных профессий“, „частных служащих“ и „государственных служащих“, число которых, как мы видели, достигло у фашистов 32.178 человек (21,2 %), имелось также немало таких, которые по своему происхождению, по своим связям, по образу жизни, по своему миросозерцанию вполне входили в категорию чисто-буржуазных элементов, — то мы увидим, что в рядах фашистов в 1921 году около трети всех членов принадлежали к разряду буржуазии[4].

В рядах фашистов в 1921 году состояло:

Число рабочих и буржуа в партии фашистов почти одинаково.

На одного помещика в рядах фашистов приходилось менее 2 сельско-хозяйственных рабочих.

Эти цифры вполне достаточно рисуют характер фашистского движения. Это — чисто буржуазно-помещичья организация, в распоряжении которой находятся темные массы несознательных промышленных и сельско-хозяйственных рабочих и крестьян, лумпен-пролетариев и мелко-буржуазной молодежи. Эти массы должны играть и играют роль того народа, именем которого прикрывается стоящая во главе фашизма буржуазия, направляющая все движение по своей воле. Этим рабочим и крестьянским элементам чуждо пока понимание общности своих классовых интересов. Лучшие из них находятся пока все еще под влиянием чисто-буржуазной идеологии и добросовестно защищают интересы буржуазии и помещиков, наивно принимая их за интересы всего народа. Худшие элементы руководятся просто стремлением к легкой жизни, к грабежу, к насилию. Вся эта армия не может не быть вполне послушным орудием в руках буржуазных заправил фашизма.

Вождь итальянского фашизма — Бенито Муссолини — был ранее одним из довольно видных вождей итальянского социализма. Народные массы привыкли верить социалистам; поэтому Муссолини и был для итальянской буржуазии вполне подходящим человеком для того, чтобы обморочивать народ во время войны и первое время после ее окончания. Первое время Муссолини и старался сохранить свою социалистическую маску; он продолжал выдавать себя за социалиста. Но война ребром поставила все вопросы; она до последней степени обострила противоречия интересов имущих и неимущих классов. Долго прикрываться маской социализма при таких условиях фашизму было невозможно. Да и самый классовый состав фашистской партии, как мы видели, носил такой ярко-буржуазный характер, что истинная буржуазная сущность фашизма должна была скоро выявиться.

Но буржуазные заправилы фашизма пошли на это не сразу. Долгое время они еще пытались прикрыть эту свою чисто-буржуазную сущность и свои цели — защиту интересов буржуазии против ее классовых противников — стремлением фашизма, стоя вне партий, защищать общенациональные интересы. „Нужно было — говорит в своей книге т. Сандомирский — как можно искуснее замаскировать свою социальную ненависть к трудящимся массам трескучими и лживыми фразами из обычного арсенала патриотического жаргона. На первых порах фашизм и пытался завоевать себе право гражданства в Италии под прикрытием лозунгов, объединяющих якобы интересы всех итальянцев в области внешней политики, закутавшись в плащ защитника общенародных интересов. Нужно было… ловко обманув рабочие массы проповедью общих интересов, посеять среди них раздор и ненависть и отвлечь их внимание от их непосредственного врага — итальянских помещиков, фабрикантов и банкиров“.

Уже на первом фашистском конгрессе во Флоренции Муссолини выставил, как один из пунктов своей программы, стремление к тому, чтобы Италия взяла на себя в области международной политики задачу установления равновесия и примирения всех других европейских держав. Другими словами это означает, что Италии должно принадлежать первенство в концерте европейских держав, что она должна стать на первое место среди этих держав.

Это стремление создать из современной разоренной войной Италии „Великую Италию“ выразилось в том, что фашисты поддерживали опереточную авантюру д'Аннунцио в Фиуме, кричали о необходимости усиления Италии, как колониальной державы, и вели бешеную борьбу против Нитти и Джиолитти за то, что те, сознавая недостаточность сил Италии, занимали уступчивую позицию по отношению к более могущественным, чем Италия, — Франции, Англии и Соединенным Штатам. Но ничего реального из этой патриотической шумихи не выходило. Зато этим патриотическим шумом итальянская буржуазия ловко прикрывала создание своей послушной организации, которая нужна была ей совсем для другой цели. Фашизм был нужен итальянской буржуазии не как опора в борьбе против притязаний империалистов других стран, а как орудие в борьбе против итальянского пролетариата.

Мировая война 1914—1918 годов во всем мире вызвала кризис империализма. Результатом войны было колоссальное расточение богатств, которое особенно чувствительно и тяжело было для стран бедных, для стран с сравнительно слабо развитой промышленностью, к числу которых принадлежит и Италия.

Кто же должен был уплатить эти издержки войны? Каждая общественная группа, каждый класс старался сбросить со своих плеч бремя этих издержек и переложить их на другие классы, возложить на других страшно возросшее бремя государственных расходов. Противоречия классовых интересов страшно обострились. А вместе с тем для каждого класса стало более важным, чем когда-либо, обеспечить за собой влияние на государственную машину, чтобы, опираясь на все ее силы, на весь ее аппарат, защищать свои.

Одни страны, — более могущественные или обладавшие более сильной, более развитой промышленностью, как Франция, Англия, Соединенные Штаты, — могли надеяться и пытались переложить бремя военного разорения на другие страны — Италия не принадлежала к их числу: у нее не было для этого ни достаточно сильной военной мощи, ни достаточно сильно развитой промышленности. А вдобавок Австрия, которая могла стать единственным объектом грабежа со стороны Италии; не могла доставить для этого достаточного количества рессурсов. Поэтому в Италии сильнее, чем где-либо, должно было проявиться обострение классовых противоречий и обострение классовой борьбы. В Италии кризис капитализма должен был проявиться в наиболее острых формах. Банкротство капитализма сказалось здесь особенно ярко.

И действительно, мы видим в Италии с 1919 года сильное обострение классовой борьбы. Революционное настроение итальянского пролетариата растет в это время несказанно быстро. „С начала 1919 года — говорит итальянский анархист Л. Фаббри[5]— началось (в Италии) какое-то светопреставление. На площадях Италии стали собираться десятки и сотни тысяч людей. Социалистическая и революционная пресса захватывала все больше влияния. Подписка на левые издания достигла цифр, ранее казавшихся сказочными. Пролетарские партии — особенно социалистическая — а также производственные союзы становились необычайно многочисленными. Все говорили о революции, и на самом деле революции было обеспечено большинство; сами противники готовы были примириться с ней. Выборы в ноябре 1919 года, протекавшие под максималистскими лозунгами, увеличили вчетверо число социалистических депутатов и подорвали окончательно значение партий, стоявших за войну. Успех социализма достиг высшей точки“.

Что могла противопоставить буржуазия этому росту революционного настроения? Силу старой государственной машины, опиравшейся на армию, полицию, жандармерию, на суд, на законы, силу государства, действовавшего не от имени класса, а от имени всего народа, не во имя интересов одного класса, а во имя интересов всего народа, силу буржуазного государства, действовавшего под флагом демократии? До войны это государство пользовалось в глазах всех граждан громадным уважением и авторитетом. Буржуазия стояла прочно. Она, казалось, была полна жизненных сил. Для простых обывателей буржуазный строй представлялся навеки ненарушимым. Смешно и безумно было для обывателя думать о низвержении этого строя, даже о неповиновении ему. Только одни социалисты, которые представлялись обывателю беспокойными фантазерами, могли питать такие мечты. Да и для большинства социалистов того времени социализм представлялся каким-то далеким-далеким идеалом, а отнюдь не вопросом, стоящим в порядке дня. Ведя социалистическую пропаганду, социалисты того времени были насквозь пропитаны буржуазным миросозерцанием, они сами были глубоко убеждены в прочности буржуазного строя еще на долгие времена; они сами преклонялись и благоговели перед буржуазным государством, в особенности если оно было украшено флагом буржуазной „демократии“. Они повиновались этому государству не только за страх, но и за совесть. Армия, например, была для них не только орудием угнетения эксплоатируемых слоев населения буржуазией и землевладельцами; они думали, что эта армия призвана охранять и защищать отечество от нападания со стороны врагов. Даже полиция казалась им охранительницей не только буржуазного порядка, но и вообще порядка. Как ни насмешливо, как ни враждебно относились подчас социалисты к полиции, в глубине души они чувствовали к ней глубокое уважение, ибо не только в глазах обывателя, но даже и для большинства рабочих, для большинства социалистов, какой-нибудь агент полиции представлялся не только воплощением грубого насилия, но и агентом власти „демократического“ государства. Этот агент был страшен не своим оружием, не своей палкой, а всей той силой, которая находилась в руках буржуазного государства.

Каждый агент этого государства был, так сказать, носителем, эмблемою этой власти. Нелепо было в глазах обывателя оказывать серьезное сопротивление этому агенту, ибо в случае такого серьезного, длительного сопротивления, государство обрушилось бы всей своей мощью на дерзкого нарушителя крепкого общественного порядка.

Но после войны все это резко изменилось. Буржуазному строю был нанесен смертельный удар. Этот строй еще жив, но силы его надорваны, дни его сочтены. Социализм стоит теперь перед трудящимися не как отдаленный идеал, а как вопрос текущего дня. Революционное движение повсюду быстро растет, а вместе с тем приобретает и действительно революционные формы. Старая „демократия“ повсюду становится банкротом. Этому флагу никто более не верит.

В особенности быстрое и бурное развитие получило рабочее революционное движение в Италии в период с 1919 по осень 1920 года. В это время в Италии происходит знаменитое движение захвата фабрик и заводов рабочими. Капиталисты и их агенты изгоняются с их собственных фабрик. Грубо нарушается не в теории, а в жизни „священное“ право буржуазной собственности. Буржуазное государство видит все это и не решается бросить против дерзких революционеров-рабочих свою вооруженную силу, ибо оно уже не рассчитывает на эту силу. Оно боится, что армия, состоящая из тех же трудящихся, может стать на сторону рабочих и обратить свое оружие против буржуазии. Важнейшее оружие выпадает из рук буржуазного государства. Вместе с тем приходит в расстройство и вся буржуазная государственная машина. Послушные, до сих пор эксплоатируемые классы — пролетариат и крестьянство — теряют уважение к этой машине. Если они еще повинуются ей, то только за страх, а отнюдь не за совесть. Положение буржуазии становится страшно неустойчивым. Она повисает в воздухе. Грозный меч революции занесен над нею.

Летом 1920 года взрыв пролетарской революции в Италии кажется неминуемым. Рабочие массы сами рвутся к борьбе, и буржуазия не имеет никакой серьезной силы, которую она могла бы противопоставить им. Без указания вождей рабочие захватывают фабрики и заводы; крестьяне также захватывают имения помещиков, а буржуазное государство молча смотрит на это. Можно с уверенностью сказать, что, если бы итальянская социалистическая партия обнаружила в то время достаточную революционность и решительность, если бы она стала во главе движения и от захвата отдельных фабрик и заводов повела бы его к захвату государственной власти, то захват этой власти пролетариатом был бы в Италии в то время обеспечен.

Но итальянские социалисты не обнаружили этой решимости. Их правые, оппортунистические элементы старались потушить революционное движение. Господствовавшие в партии центристские элементы испугались и не решались стать во главе движения. Коммунисты были в то время еще слишком малочисленны и не могли овладеть всем движением. Предоставленные самим себе и лишенные руководства рабочие массы не могли централизовать движение и перевести его от захвата фабрик на высшую ступень — к захвату власти. Движение уперлось в тупик и замерло, почувствовав свое временное поражение.

Буржуазия на этот раз была спасена. Но урок ей был дан серьезный. Она почувствовала серьезность положения и лихорадочно стала приспособлять то оружие для борьбы против пролетариата, которое она начала готовить еще ранее этого.

Этим оружием был для нее фашизм.

Широкие народные массы потеряли веру в демократию, под прикрытием которой буржуазия устанавливала по существу свою диктатуру. Демократия, конечно, несколько стесняла действие этой диктатуры, но зато она оказывала буржуазии большие услуги в деле одурачения народных масс. Буржуазия держалась за демократию, пока та была полезна для нее. Но как только трудящиеся разглядели сущность демократии и потеряли веру в нее, демократия потеряла всякое значение для буржуазии; она стала для нее только обузой, стесняющей свободу ее действий. И буржуазия отбрасывает повсюду этот старый демократический флер. Скрытую диктатуру она заменяет явной, ничем не прикрытой диктатурой класса. Ярче всего это проявляется в Италии, где классовая борьба достигла наибольшей остроты и ожесточения.

Но создать сразу новую чисто-классовую государственную машину взамен прежней „демократической“ — невозможно. Для этого нужно время. А обстоятельства не давали времени для такой работы. Положение дел было слишком угрожающим для буржуазии. Надо было поэтому немедленно создать какую-нибудь силу, которая взяла бы на себя дело охраны интересов буржуазии от натиска восстающего пролетариата.

До тех пор, пока идеи демократии не были еще сильно скомпрометированы, фашизм также заигрывал с этими идеями. Некоторое время Муссолини и другие, перекочевавшие в ряды фашизма, изменники социализма продолжали называть себя социалистами, прикрывались еще социалистическим знаменем.

Позже, когда итальянский пролетариат всей массой своей начал становиться на сторону социализма, а противоречия интересов буржуазии и пролетариата сильно обострились, для Муссолини оказалось невозможным продолжать обманывать рабочих своей социалистической маской. И фашизм сбрасывает ее, пытаясь все-таки некоторое время сохранить маску внеклассового демократизма, маску защиты общенациональных интересов, маску защиты интересов „Великой Италии“. Но, несмотря на все крики, на всю шумиху фашистов и националистов, классовая борьба внутри Италии растет и обостряется. Рабочие массы не поддаются опьянению националистическими лозунгами, а соседи Италии этого шума не боятся. Ненужной становится таким образом и одежда национализма, в которую рядился фашизм. Обстоятельства требуют у буржуазии, чтобы она немедленно использовала фашизм как орудие в борьбе против восстающего пролетариата и поднимающегося за ним крестьянства. Демократические же одежды и условности только стесняют в борьбе. Поэтому фашизм отбрасывает их и предстает во всей своей отвратительной обнаженности, открыто и прямо выявляя свою сущность, как орудия в руках буржуазии против пролетариата.

[4] „Фашизм — говорит т. Сандомирский в своей книге — финансируется и банкирами, и заводчиками, и торговцами, и помещиками, и владельцами пароходных или железнодорожных компаний“.

[5] Цитирую по книге т. Сандомирского „Фашизм“, стр. 64–65.