Тюремные записки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для меня это было очень важно — за последний год мои письма то отказывались отправлять, то, может быть, отправляли, если не из тюрьмы, то из больницы, но было совершенно непонятно доходят ли они — я перестал получать письма из дому. И это длилось уже месяцев девять.

Вскоре стало очевидно, что на весь изолятор осталось только два человека — Толя и я. Толю поместили в камеру в самой глубине ПКТ, и хотя мы были с одной и той же стороны от коридора, но между нами была самая большая в ПКТ камера, общая, и поэтому никак переговариваться ни с помощью тюремной азбуки, ни по кружке, ни по батарее или унитазу мы не могли. По какому-то пустяковому поводу мне объявили, что на 15 суток я в ШИЗО — штрафном изоляторе — лагерном варианте карцера. То есть забрали из той же камеры все вещи, постель, а доску пристегнули к стене. Еда была обычная карцерная, через день. Было довольно холодновато, охранники были не в хлопчатобумажной тряпке, как я, а в полушубках. Для соблюдения закона ежедневно в камерах измерялась температура, для чего приносился вполне исправный термометр, показывавший 18 тепла. Но в это время в коридоре ставился мощнейший обогреватель и воздух действительно доходил до этих градусов. Но потом обогреватель забирался и через дощатые стены все тепло мгновенно испарялось. Миша Казачков, когда я вернулся в Чистополь, рассказывал мне, что он и Юрий Орлов (физики), когда вносили в камеру спиртовой термометр, незаметно наливали каплю воды на шарик спирта и она испаряясь понижала показания термометра и так они заставляли ничего не понимавших охранников гораздо дольше держать нагреватель. Но мне это в голову не пришло, судя по всему Толе тоже и мы мерзли всерьез. Когда закончился срок ШИЗО дней на десять мне тюфяк и вещи принесли, койку опустили. Теперь был объявлен строгий режим и все это называлось ПКТ — помещение камерного типа. Еда стала чуть более нормальной, но вскоре, кажется, за то, что я делал в камере зарядку, начались новые пятнадцать суток ШИЗО. По видимому, вступила в действие рекомендация моего калужского куратора о жестком со мной обхождении. В Чистополе из-за сразу же поломанной руки и моих собственных голодовок это было как-то не совсем понятно, но в Перми, как выяснилось, все стало повторяться, совсем как в Верхнеуральске. Правда, здесь я уже чередовавшихся ШИЗО и ПКТ не считал, все же старался разрабатывать руку и как ни странно, после полугодовых занятий сустав не остался окаменевшим и хрящи в нем восстановились. По-видимому у Толи ПКТ и ШИЗО менялись в его камере с той же периодичностью, что и у меня. В первые месяцы я слышал, как он, проходя мимо двери моей камеры весело спрашивал охранников — «не боятся ли они, что все переменится», — а на ответ — «чего нам бояться» напоминал, что в фашистских лагерях охранники тоже считали, что им нечего бояться.

Но месяца через четыре или даже пять я услышал из соседней камеры, а это была комната охранников и в ней же велся прием, когда приезжали прокуроры или руководство районного КГБ, с каким страданием, буквально не сказал, а простонал Толя:

— «Но ведь я же болен, у меня же в карточке записано, что меня нельзя держать одного и в тюрьме».

Но дело было, конечно, не только в том, что нас содержали по одиночке, а в том, как это происходило. Об одиночном заключении не разрешенном для строгого режима (только для особого) и в объяснении того, что мы с Толей не в одной камере, мне ответили, что 37 зона разделена на две части (почти половину, действительно, выделили для Юрия Орлова), так вот Марченко из одной ее части, а я направлен — в другую, и поэтому нас нельзя держать вместе. Но одиночки мы, конечно, вполне вынесли бы, но постоянная смена ПКТ и ШИЗО, холод, недоедание, отсутствие сна довели и меня месяца через четыре-пять до такого же изнеможения, как Толю. Но проявилось оно иначе.

Ко мне время от времени в камеру наведывался начальник колонии Савченко, то трезвый, то заметно навеселе. И это было странно — потом мне Коля Ивлюшкин рассказывал, что полковник и в зоне появлялся редко. Говорил он как-то странно, на политические темы, а однажды сказал мне, что в дальнейшем я и останусь в колонии в помещении ПКТ, отсюда меня и будут выводить на работу. То есть к двум частям зоны прибавится еще и третья — для меня одного (в те месяцы, что нас с Марченко держали здесь, тех, кем пополняли зону, помещали в санчасть вместо изолятора). Но я довольно жестко ответил, что это противозаконно, я этого не потерплю и Савченко, видимо, надеявшийся на мое согласие, больше к этому не возвращался. Но меня он своей грубостью и вульгарностью очень раздражал, да к тому же шла вторая половина 1985 года, уже доносились какие-то намеки о грядущих переменах в стране и я совершенно измученный и плохо соображающий, что делаю, написал жалобу — донос, кажется, начальнику пермского КГБ, о том, что в СССР начинаются серьезные перемены, но вот полковник Савченко является сторонником всего устаревшего и уходящего в стране. Прошло недели три и приехал, к счастью, очень глупый татарин — начальник районного отделения КГБ. Я уже забыл о своем заявлении, из нашего разговора, конечно, ничего не получилось, но когда меня вернули в камеру я очень испугался. Понял, что я уже себя не контролирую. Что если бы этот гэбист был поумнее, напоил бы меня чаем, похлопал бы по плечу и сказал мне: «Да мы с вами сторонники всего лучшего, нового в Советском Союзе, но есть, конечно, реакционеры, тянущие нас назад» и так далее. И может быть, я в своем полубезумном состоянии купился бы этими словами, а за ними могло быть еще что-то — какие-то льготы, облегчение режима, обещания. И мы бы нашли общий язык и дело бы дошло до сотрудничества. Я чувствовал себя уже настолько слабым, не контролирующим себя, что от испуга нашел только один способ защититься от этого гнусного будущего, в случае, если подобное состояние у меня повторится. Я не собирался жить лакеем при КГБ. А дошел опять до такого же безумного состояния, как когда-то в Верхнеуральске. И я понимал, что в этом состоянии, могу еще раз потерять способность себя контролировать и этим воспользуется кто-нибудь поумнее приезжавшего гэбэшника. Оказалось, что и в политических даже не тюрьмах, а зонах, вполне могут довести до такого же состояния, как в одной из самых жестких уголовной тюрьме. По-видимому, в таком же состоянии был и Толя Марченко, стон которого я слышал из-за стенки. В таком же состоянии Иван Ковалев подписал в карцере все, что от него потребовали — ему, как человеку молодому, не имеющему опыта, было еще труднее, чем нам.

Уже на следующий день я начал жаловаться на боли в сердце и просил придти врача. Врача в это время в 37-й зоне не было, его заменяла жена одного из офицеров, по профессии, кажется, зубной техник. Она послушно пришла, стетоскопом для чего-то послушала вену на шее и спросила, что обычно я принимаю. Я не принимал ничего, никаких почти лекарств не знал и наугад назвал, как мне казалось, самое сильное — нитроглицерин. «Хорошо, дежурный будет вам его давать».

И я начал каждый день, а иногда и по два раза в день просить таблетки нитроглицерина. Среди жалкого моего имущества была белая круглая пластмассовая коробочка из под зубного порошка. И я начал раздавливая маленькие белые таблетки собирать их в эту пустую коробочку. Казалось, что в ней остатки зубного порошка. Коробочку эту пустую я положил в угол на подоконник и ее за ее полнейшей ничтожностью там оставляли, не забирая с остальными вещами, даже когда опять объявляли мне пятнадцать суток ШИЗО. Чем бы это кончилось — не знаю, сделав какую-то глупость, от испуга я бы эти таблетки все проглотил. Их я считал. К концу было сорок три и, вероятно, в моем ослабленном состоянии мне бы этого хватило если бы понадобилось.

Для меня имели основное значение не историко-идеологические соображения, не то, что КГБ преступная организация, бесконечно более страшная по результатам своей деятельности, чем официально признанное преступным на Нюренбергском процессе гестапо, но скорее — эмоциональное неприятие той ежедневной лжи и насилия, которые от них исходило, невозможность оказаться в такой компании, полное неприятие людей, до основания пропитанных демагогической ложью и преступлениями. Я не считал их людьми, совершенно не стеснялся, не считался с мнением людей, которые читают мои письма, слушают телефонные разговоры, заглядывают в окна. Это делают лакеи, а при лакеях не стыдно раздеваться. Другое дело, что лакеям незачем все о тебе знать и некоторая не деформирующая доля скрытности бывает полезна. Никаких торжественных слов на судах я не говорил, не умел говорить, отношений ни с кем не выяснял, но оказаться с ними в одной компании для меня, действительно, было хуже смерти.

Но все же убивать ни меня, ни Толю Марченко они не собирались, а тот максимум, до которого рискнули дойти, ни с ним, ни со мной ничего не дал. И внезапно, однажды утром, вызвали Толю Марченко, а после его возвращения — меня. Оказалось, что это выездное заседание суда, на котором мне «за нарушение режима содержания» вновь был определен тюремный режим. Видимо, то же было и у Толи, но мы оба были уже в таком состоянии, что ничего друг другу не сказали. Впрочем, все было ясно. Как в Перми мы с Толей были в разных камерах, так же нас поодиночке судили, и так же этапировали в Чистополь. Сперва Толю, дней через пять — меня, на этот раз одного. Как привезли Толю — не знаю, но когда привезли меня, встречавший, как и раньше, начальник тюрьмы Ахмадеев спросил меня почти с возмущением:

— А почему вас, Григорьянц, опять привезли?

Полуудивление, полувозмущение Ахмадеева, как и его вопрос полтора года назад, почему меня возят со спецконвоем, были не по адресу и скорее забавны, но в этот раз мне хотя бы была понятна их причина. В единственную советскую политическую тюрьму заключенные не попадали самотеком, как в уголовные тюрьмы, во всяком случае из четырех политлагерей строгого режима. Чтобы поддерживать в тюрьме нужную им стабильность, а значит — гораздо большую разобщенность тех, кто находится в двух десятках камер политического коридора в тюрьме, заключенных специально подбирал в зонах куратор от КГБ Калсанов периодически их объезжая и согласовывая стремление начальников колоний от кого-то избавиться с возможностью сохранения спокойствия в тюрьме: не слишком много украинцев, литовцев, евреев, по возможности наиболее далекие друг от друга русские политзаключенные, достаточное количество стукачей. А главное, в Чистопольскую тюрьму больше не привозили никого с особого режима. Если мою голодовку об усах тут же поддержали «особняки» — Аршакян и Навасардян, то далеко не только потому, что были армяне, но главным образом потому, что это было наглое нарушение администрацией прав предусмотренных ИТК. Поэтому же меня сразу поддержал Коля Ивлюшкин. Но это оказалась последняя коллективная голодовка в тюрьме. Если до этого были общие голодовки с требованием вызова врача к Некипелову, нормального получения писем из дому Казачковым, то больше коллективных голодовок и протестов в Чистопольской тюрьме не было. Добилась этого администрация в основном двумя способами. Когда кончился тюремный срок у полосатиков (Юрия Шухевича, Аршакяна, Навасардяна, Марта Никлуса, Приходько), больше из особого режима никого в Чистополь не привозили, а именно эти люди были и наиболее энергичными, отважными, склонными защищать свои права. Остались политзаключенные только со строгого режима, как правило впервые арестованные, менее склонные к коллективным действиям и даже не умеющие наладить стабильную межкамерную связь, что очень заметно по воспоминаниям Михаила Ривкина «Два года на Каме». Теперь уже гораздо более серьезные причины: поломанная охранниками мне рука, наглая фабрикация новых сроков по безобразной тоже новой статье 1883 Порешу и Ивлюшкину, гибель сперва Марка Морозова, а потом и Толи Марченко, вызывали лишь одиночные, а иногда и однодневные голодовки протеста Миши Ривкина, мои, иногда еще кого-то. Принять одного Толю Марченко в совершенно изолированную камеру в Чистополе соглашались, но еще и меня видеть не хотели. Поэтому Савченко мне предлагал полную изоляцию в колонии, а когда опасаясь с моей стороны новой голодовки, протеста все же тайком вернул меня в Чистополь это так возмутило Ахмадеева.

Судя по вопросу Ахмадеева, стремление избавиться от меня у полковника Савченко было так велико, что мое возвращение в Чистополь он с Калсановым не согласовал. А, из-за стремления держать в изоляции от остальной колонии меня и Толю, в 37-ой зоне на полгода не осталось ни изолятора для вновь прибывших, ни ПКТ, ни ШИЗО.

Третий срок в Чистополе я надеялся слегка отдышаться, впереди было еще четыре с половиной года, и я понимал, что так, как я живу в тюрьме вряд ли дождусь конца срока. Меня это не очень тревожило — я действительно не думал, что выйду живым, но все же полагал, что можно быть немного поаккуратнее. Почти сразу же тем не менее попал в карцер, кажется, за нежелание слышать «тыканье» охранников и напоминание им, что нужно говорить «вы». Так же, как для Ривкина фантастическое требование сдавать по восемь сеток в день, для меня, который за три с лишним года не связал ни одной сетки (и мне это и не предлагалось), возможность по желанию администрации начать охранникам говорить мне «ты» — были простым и стандартным поводом для водворения в карцер. Впрочем, в карцере я теперь бывал не так часто, но однажды — попал не в наш, пусть и без досок на полу, но теплый, а в холодный, полуподвальный уголовный. Интересно мне это было очень, заставляло вспоминать первый срок и в особенности Верхнеуральск. Я забегаю несколько вперед — в этот карцер я уже попал весной 86 года, но те наблюдения и выводы так были связаны с политическими и лагерем и тюрьмой, что скажу о них сразу. В уголовных карцерах, с которыми я переговаривался, иногда передавал сообщения от правых моих соседей к левым, в эти дни шла активная подготовка к тюремной голодовке (уголовных в небольшой Чистопольской тюрьме было все же раз в десять больше, чем политических). Нас они в расчет не принимали, считали чужими, да и мне, хоть причина голодовки казалась оправданной (но не могу ее вспомнить), сказать соседям было нечего. Если в политических зонах бывали коллективные протесты и голодовки, пусть не всей колонии, но хотя бы диссидентской ее части, то в тюрьме, из-за тщательного подбора теперь в нее очень разных людей, постоянной их перетасовки по камерам, а, главное, из-за практически не налаженной внутрикамерной связи: только кружка или унитазы, но не тюремная азбука, которой никто на строгом не знал и уж тем более не «кони», то есть не передача сообщений между камерами по воздуху — все это очень разобщало теперь политзаключенных в Чистополе. К тому же почти каждый из них надеялся на передачи, на свидания с родными, на возможность покупки продуктов в тюремном ларьке, не говоря уже о боязни карцера или перевода на строгий режим, и потому и в коридоре при выводе на прогулку или просто у двери громко сказать, чтобы во всех камерах было слышно, практически никто не отваживался. А отрицаловка из уголовников ни на что подобное не надеялась — давно были всего лишены, испугать их было нельзя, и не только во всей тюрьме, но и прямо перекрикиваясь в карцерах обсуждали свои планы. Только какие-то тайные передавались азбукой по стене, или по трубе — и иногда через меня. Когда 80 дней голодал Иосиф Бегун, требуя, чтобы евреи могли содержаться в одной камере, его пока был в состоянии, поддерживал только Миша Ривкин, хотя это не было чисто еврейской проблемой — всех нас помещали в камеры с самыми неблизкими, если не враждебными нам соседями. Когда погиб Марк Морозов, голодовку объявил только Миша Ривкин, но никому этого громко не сказал и, скажем, Сендеров — сосед Марка, я — в соседней камере, но все это по другую сторону коридора, о его голодовке не знали. И даже Толя Марченко, когда объявил свою последнюю смертельную голодовку, которая касалась всех без исключения — освобождение всех политзаключенных, не как рекламная акция перестроечных коммунистических вождей, а как результат борьбы политзаключенных за свое освобождение, долгое время никому не сообщал о своей голодовке и ее цели. Кстати говоря, я думаю, что Ривкин в своих воспоминаниях ошибается, когда полагает, что Толю держали в грязной двухместной камере, расположенной над карцером и каждый день он слышал его шаркающие шаги по коридору для вливания ему искусственного питания. Насколько я понимаю, Толю с первого до последнего дня держали в большой, но максимально изолированной камере, где с одной стороны была лестница, с другой — кабинет начальника отряда. Так что никому через стену он ничего сказать не мог. Соседями у него всегда были стукачи, вроде Осипова, потом он остался один. К тому же это совсем не похоже на Толю, чтобы его каждый день водили по коридору, а он ничего нам не сказал во всеуслышание о своей касающейся всех голодовке. Да на такой риск и никогда бы не пошли гэбисты. Вливали искусственное питание Толе, конечно, прямо в камере.

Но все это невеселые события хотя и довольно близкого, но будущего, а пока я слушал своих уголовных соседей. Большого интереса ко мне у них не было, хотя кто-то еще помнил, что (по рассказам) был такой человек как я в Чистопольской тюрьме лет десять назад. В надежности моей не сомневались — всю информацию, какую не следовало кричать во всеуслышание, я передавал исправно, но один из соседей сказал мне:

— Если будет ваша власть — вы тоже нас будете держать в тюрьмах, — общность в противостоянии советской власти этого моего соседа не убеждала.

— Ну не всех, и не так жестоко, да и вряд ли к власти придем…

Большую часть переговоров вели открыто, громко говорили на коридор и изредка спускавшийся в этот подвал охранник ничем не мог ни помешать, ни испугать. Стало очевидным, что несколько человек специально заработали себе карцер, возможно было даже что их кто-то послал все обсудить из наиболее трудных для связи частей тюрьмы. Вероятно кум (оперативник) охотно их всех опускал в карцер, ожидая беспорядков в тюрьме и думая, что без них в больших рабочих камерах будет спокойнее. А на самом деле, собрал их вместе для обсуждения грядущей общей голодовки. В восьми карцерах не было случайных людей, как это обычно бывает в лагерях и тюрьмах. В этот раз это была сплошь отрицаловка, было видно, как они дисциплинированы и послушны чьей-то команде. Я понимал, что это далеко не вся тюрьма, и уж тем более — не вся Россия, но и диссиденты далеко не были всей Россией, а в камерах для политических в эти месяцы происходили события, пожалуй, более серьезные, чем в уголовных (Марк Морозов, кажется, уже погиб), но никакой коллективной реакции на это в наших камерах не было. Конечно, администрация тюрьмы и КГБ не производили такой селекции в уголовной тюрьме, как в политическом коридоре, но все же нам было более очевидно, что в стране назревают перемены, а почти никто из нас к ним не готовился. Да и к тому же было очевидно, что в уголовных камерах лучше понимают психологию администрации тюрьмы, даже просчитывают примерно ответные действия на общую голодовку (кого отправят в гораздо более жесткую, но полностью воровскую Тобольскую тюрьму, кому могут дать новый срок). Позже мне самому стало ясно, что КГБ в борьбе за верховную власть использовал и демократов и уголовников, но уголовники были гораздо лучше организованы, были как и КГБ готовы на все и вообще, они были гораздо ближе друг другу, а потому уголовная Россия сперва стала бесспорной и мощной силой в стране, а после прихода к власти КГБ, очень во многом потеснила и обучила своим правилам игры эту власть. А потому идеализировать уголовные тюремные порядки, как это делают многие мемуаристы, уже никак не следует. Все это враждебные русской цивилизации, да и всей России силы.

Весной, после очередного карцера (нормальным образом — из камеры в камеру меня не переводили) я попал в камеру с Марком Морозовым и Борей Грезиным. Боря был человеком очень спокойным, ни раньше, ни теперь в протестных акциях участия не принимал, и я его помнил только по сообщению то ли в «Хронике», то ли в «Бюллетене» о его аресте. Был он радистом на каком-то промысловом судне, ловившем рыбу где-то у берегов Южной Америки. Когда их корабль зашел для заправки в порт на каком-то из Карибских островов, Боря, постоянно слушавший радио «Свобода», решил послать на радио приветственную телеграмму, не понимая, конечно, какое количество сотрудников КГБ туда внедрено. Телеграмма тут же оказалась на Лубянке, выяснить, какое судно заходило в этот карибский порт и кто из его экипажа мог отправить телеграмму было делом техники и Боря оказался в политической тюрьме. Не помню за что, кажется, Боря не хотел объяснять, но однажды Боря провел недолгое время и в американской тюрьме.

Марк в диссидентском мире был человеком гораздо более известным и до своего ареста и после него. Он был крупным математиком, очень искренним, очень активным и деятельным как в Хельсинкской группе, так и среди знакомых Сахарова. Высоким знаком качества его отметил Виктор Орехов, слушавший по обязанности все диссидентские разговоры, читавший все самиздатовские тексты. Именно Марка, как наиболее искреннего и надежного он выбрал, когда решил помогать диссидентам и предупреждать о готовящихся обысках. Предупреждениям Орехова и Марка довольно долго не верили из-за естественного тогда представления, что из КГБ могут исходить только провокации. К тому же могло быть и такое же недоверие, как было в литературном мире к убийству Кости Богатырева, рассказу Володи Войновича о попытке его ограбить, основанные на преувеличении собственной значимости и храбрости в кухонных разговорах. Уж если кого и стали бы убивать, то меня, а не его, да и вообще они так не действуют. Некая подобная ревность и существовала в отношении Марка Морозова. Но потом его арестовали, стало известно и об аресте Виктора Орехова. Общим было мнение (оно есть и в воспоминаниях Подрабинека), что это Марк выдал Орехова. Сейчас, когда мы были с ним в одной камере, Марк повторял, что он лишь подтвердил то, что было известно КГБ, а сам арест Орехова был результатом подслушанных разговоров Сахарова и Боннер.

Я думаю, как, впрочем, считал и Орехов, что показания Морозова и разговоры у Сахаровых почти никакого значения для его ареста не имели. Орехов был арестован в результате стандартного сопоставления службой внутренней безопасности КГБ случаев сорвавшихся обысков и задержаний и списка тех сотрудников, кто заранее знал о них. Орехов понимал, что так и будет и потому выбрал Морозова не как человека наиболее скрытного, надежного, осторожного, а всего лишь как человека, который ему нравится больше других.

Марк, действительно, не был особенно сильным человеком, да и кто может быть заранее уверен в своих или чужих силах в тюрьме. Одно обвинение у него сменилось другим, более жестким, холодных карцеров Морозов не выдерживал, быстро и тяжело заболел. Тюремщикам теперь уже мало было его свидетельских показаний об Орехове, они уже требовали от Марка публичного в газетах покаяния, осуждения всего диссидентского движения. Судя по всему Марк уже был не в силах отказаться, но практически несколько лет под предлогом болезней и физической неспособности публично выступать он все тянул, не выполняя своих обещаний. В колонии его то и дело держали в карцере, он дважды там от отчаяния вешался, но его успевали снять возвратившиеся с прогулки соседи. И я думаю, что он ничего не разыгрывал, как многие полагали, а действительно от беспомощности и отчаяния пытался покончить с собой, но прогулка его соседей длилась всего час и он, человек не особенно умелый и физически сильный, просто не успевал быстрее, чем минут за 45–50 разорвать матрасовку на полосы, свить из них веревки, которые к тому же вряд ли хорошо затягивались. Марк в своем непреходящем отчаянии просто не успевал покончить с собой за то время, когда рядом не было соседей и они вызывали охрану.

В Чистопольской тюрьме как и у Морозова добивались покаяния и только с ним связывали возможность лечения, у бесспорно тяжело больного, даже если есть неясности в диагнозе, Виктора Некипелова. Но Виктор был гораздо тверже, жестче Марка и никаких обещаний тюремщикам не давал.

Марка очередной раз вывезли в Казанскую больницу, а меня дня через два неожиданно вызвали и куда-то далеко повели по тюремным коридорам. Выяснилось, что это ко мне приехал так называемый «куратор» моего дела, тот самый начальник оперативной группы КГБ из Обнинска, с которым я не раз имел дело в Калужском СИЗО, он же руководил обысками в моем боровском доме, а, вероятно, и в московской квартире. На самом деле я должен был ожидать этой встречи. У меня подошла половина срока по приговору (три с половиной года из семи) и в это время тех политзаключенных, кого могли разжалобить, повлиять на них в желательном для КГБ смысле, их родные, этапировали ненадолго к месту их ареста, устраивали свидания с родственниками. По-моему, ни разу расчеты КГБ не оправдались, но так возили и Генриха Алтуняна и Виктора Некипелова и многих других. А к тем, в благотворное влияние на которых с помощью семьи не рассчитывали, «кураторы» приезжали сами в тюрьму или в колонии и старались на месте выяснить, нельзя ли склонить зека к покаянию или даже к какому-нибудь виду сотрудничества.

Так приехал в свой срок и ко мне обнинский оперативник — «куратор», который мне в Калуге не обещал легкой жизни. Разница была в том, что шел уже 1986 год, уже вывезли до окончания срока из ссылки Юрия Орлова, обменяли Толю Щаранского, да и все мы понимали, что надвигаются серьезные перемены. Недавно был отправлен в Казанскую больницу Иосиф Бегун и мы считали, что и с ним ведутся какие-то переговоры. Через много лет он мне сказал, что никаких переговоров не было — его просто приводили в нормальное состояние после длительной голодовки. Но со мной какие-то переговоры начались. Правда, сперва «куратор» удивился, что я так и не рассказал ни стукачам, ни тюремным гэбистам, как неудачно он вел у меня обыски. Оказалось, все эти годы он ждал неприятностей. Потом — тому, что тюремные гэбисты каждые полгода посылали ему отчеты (как и полагалось) о разговорах со мной, но я ни разу с ними не говорил — ни Калсанов, ни Толстопятов с формально-тюремной точки зрения были никто, к администрации не относились и я вполне имел на это право. Все «беседы» они вынуждены были выдумывать, что несколько ухудшало отношения, но мне было всё равно. Объяснять «куратору», что кому-то рассказывать о его безуспешных обысках в моем боровском доме значило бы хоть в какой-то степени участвовать в играх КГБ, а мне это было противно до отвращения, я не стал, пожал плечами, но, видимо, все это было написано у меня на лице и он опять повторил вопрос, который я много раз от разных следователей и тюремщиков слышал:

— Почему вы нас, Григорьянц, за людей не считаете?

Потом «куратор» завел длинный монолог о том, что в газетах мало что пишут, я даже не представляю себе, какие идут перемены в стране. Что мои знакомые теперь стали главными редакторами журналов и я бы мог принять активное участие в перестройке, которая идет.

Вы даже не представляете, какие грандиозные осуществляются планы.

Я довольно равнодушно ответил, что не вижу возможности заниматься тем, что мне непонятно, и в компании с людьми, которых не знаю. «Куратор» разочарованно сказал:

— Я вижу, Григорьянц, вы совсем не изменились, на вас, как и раньше, не действуют разумные доводы.