Поднимаю подлокотник и подвигаюсь к Чарли. Затем включаю магнитолу, чтобы звук шел через блютуз. Чарли тоже поднимает подлокотник и садится рядом.
Я нажимаю на проигрыватель. Мой голос доносится через колонки, из-за чего становится ясно, что оператор – я. Экран темный, похоже, я на улице.
«Сегодня наша официальная вторая годовщина». – Мой голос приглушен, словно я не хочу быть пойманным за своими действиями. Поворачиваю камеру на себя, и она освещает мне лицо. Я выгляжу моложе на год или два. Судя по всему, мне там шестнадцать, основываясь на факте, что это наша вторая годовщина. Я пытаюсь пролезть через окно.
«Через пару секунд я разбужу тебя и пожелаю счастливой годовщины, но сейчас почти час ночи, будний день, и я снимаю это на случай, если твой отец убьет меня».
Снова поворачиваю камеру к окну. Экран темнеет, но мы слышим, как открывается окно и я карабкаюсь внутрь. Оказавшись в комнате, я свечу камерой на кровать Чарли. Под одеялами лежит неподвижный комок. Снимаю всю спальню. Первым делом я замечаю, что эта спальня не похожа на ее нынешнюю.
– Это не моя спальня, – говорит Чарли, приглядываясь к экрану. – Моя комната в два раза меньше. И я делю ее с сестрой.
Комната на видео определенно ни с кем не делилась, но мы не успеваем рассмотреть ее получше, поскольку камера возвращается к кровати. Комок под одеялом шевелится, и, судя по углу обзора, я ползу к нему.
«Малышка Чарли», – шепчу ей. Она убирает одеяло, но прячет глаза от света.
«Сайлас?» – произносит девушка. Видео все еще снимается со странного угла, будто я напрочь о нем забыл. Следуют звуки поцелуев. Должно быть, я ласкал ее руку или шею.
От одного звука моих касаний к ее коже мне не терпится выключить проигрыватель. Не хочу, чтобы обстановка стала неудобной, но Чарли сосредоточена на телефоне так же сильно, как и я. И не из-за происходящего на записи, а из-за того, что мы этого не помним. Это я… это она… это мы вместе. Но я не помню ни единой детали той встречи, будто мы наблюдаем за интимным моментом двух незнакомцев.
Чувствую себя вуайеристом.
«Счастливой годовщины», – шепчу я ей. Камера отодвигается, и, похоже, я кладу ее на подушку у головы. Теперь мы видим только профиль Чарли.
Не самый лучший вид, но этого достаточно, чтобы подтвердить – она выглядит точно так же. Ее темные волосы веером лежат на подушке. Она смотрит вверх, а я, видимо, нависаю над ней – на видео этого не видно. Только ее губы изгибаются в улыбке.
«Какой ты бунтарь, – шепчет девушка. – Не могу поверить, что ты пробрался сюда, чтобы сказать мне это.
– Я пробрался не за этим, – тихо отвечаю я. – А для этого».
Наконец мое лицо появляется на экране, губы нежно прикасаются к ее.
Чарли ерзает на сиденье. Я сглатываю комок в горле. Внезапно захотелось посмотреть видео в одиночестве. Я бы проигрывал этот поцелуй снова и снова.
Мои нервы натянуты до предела, и я понимаю, что ревную ее к тому парню, а это само по себе бредово. Словно я наблюдаю, как с ней целуется какой-то незнакомец, а не я. Это мои губы ласкают ее, но я не помню, каковы они на вкус, что меня и бесит.
Я задумываюсь о том, чтобы выключить видео, особенно если учесть, что поцелуй на нем явно вскоре перерастет в нечто большее. Мои руки, поглаживающие ее щеку, исчезают из кадра. Судя по исходящим от Чарли звукам, она в точности знает, где они.
Девушка отводит мое лицо и смотрит в камеру, а затем переворачивает ее экраном вниз. Он темнеет, но звук все еще записывается.
– Мне свет мешал, – бормочет она.
Мой палец замирает над кнопкой «пауза». Стоило бы ее нажать, но я чувствую теплое дыхание Чарли, щекочущее кожу на шее. Учитывая это и звуки из динамика, я жажду, чтобы видео никогда не заканчивалось.
«Сайлас», – шепчет она.
Мы оба глядим на экран, хоть он все такой же темный – смотреть не на что, но мы не можем отвернуться. Звуки наших голосов доносятся отовсюду, заполняя машину, заполняя нас.
«Никогда-никогда, Чарли», – шепчу я.
Стон.
«Никогда-никогда», – отвечает она.
Громкое дыхание.
Еще один стон.
Шорох.