Сестра Моника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И как же радостно зовет тогда к наслаждению не плотское чувство, но чистая душа естественного человека. Все в нас погружается в благоговейное раздумье, звучат простые, исполненные гармонии перезвоны колоколов — торжественное пение, возвышенные и священные тайны настраивают сердце на мысли о лучшем из миров... Вергилианское блеяние[198] радостных стад, звон цикад, поднимающиеся к небесам песни жаворонка, атмосфера, в которой яркими цветами играют огненные лучи дневного светила и мягкий свет Селены[199], безмолвно идущей меж духами ночи, о Люцилия, все это — природа и искусство — творения Бога и человека — наслаждение и боль, мощный торс немецкого Геркулеса и розовая эмаль французской Психеи — все это вытянет падшего человека, погрязшего в низменных страстях и удовольствиях, из ставшей ему привычной, привитой ему воспитанием трясины дурных привычек, возвысит его, и свободно отбросит он животное начало, свободно посмотрит в сияющее око мира и нежное око любимой женщины — все это возвысит его до блаженства и радостного восхищения.

Однако и тот человек, и мы должны так чувствовать и так наслаждаться, чтобы не забывать о жалком состоянии тысяч и еще тысяч, у которых для возвышения нету ни ума, ни чувств.

И средства, какими этого можно достичь, не зависят от общего мнения; без ответов остаются некоторые вопросы... Должны ли мы, придерживаясь строгой дисциплины моральных требований, наказывать и военных, делать их восприимчивыми к ценностям, которые они не признают?

— Ради бога и всех святых — нет! — воскликнула Люцилия. — Ты — жрица природы, наделенная одновременно красотой Евфросины и прелестями св. Женевьевы[200], кто же в Париже, Шантийи или Саранже потерпит тебя под твоими покровами догматизма?

— Ты права! — продолжала Аврелия, — меня способен принять лишь мир, избавленный от бессмыслицы, от деспотизма. Как и прежде, мы обязаны побеждать, образовывать и наставлять с помощью нашей красоты. Сила красоты одна может одолеть женское тщеславие; возвышенные, задушевные моменты любви восторжествуют над мужской тиранией законов. Когда же любовь снисходит на жестокий мир зверочеловеков, словно плодородный дождь на пустынные склоны — тогда женщина показывает, на что способна! Корде и Агриппина[201], Дидона и Елизавета Ангулемская — они одно; они едины в осознании своей вечной карающей женственности.

Из твердого мрамора изваял Пракситель книдскую богиню[202], коринфские и дорические колонны благороднейшим образом несут на себе огромную нагрузку... Будь они из древесины, как бы противостояли они червям дурной совести и потокам превратных судеб и страданий? Поэтому в железный век и красота остается железной, неотразимо пронзает она сердца и почки, чувства и мысли...

Однако примирительно откроется наше сердце и чрево, если косое око приличий и презренная политика себялюбия, если подстрекаемые властью страсти начнут творить беззаконие, станут толкать несчастных на край бездны отчаяния.

Да, Люцилия! Раздевайся-ка!.. Фредегунда, помоги нам, травяная ванна должна привести нас в чувство. Добро и зло, законное и незаконное зачастую перепутаны настолько, что они меняются ролями и приносят ужасные несчастья...

Я стянул с Люцилии шелковые чулки... Ах, Моника, какой она была соблазнительной.

— И еще никогда, — продолжала Аврелия, — не жил на этой земле ни один человек, который мог бы сказать: я ничего не разрушил, не препятствовал добрым делам, никогда отплачивал злом за добро, не обращал добро во зло!..

Поэтому, дорогая Люцилия! я привыкла ко всему относиться по-философски, и сегодня я хочу вам показать, как я могу любить и как могу ненавидеть. Пойдемте!

Аврелия уже стояла передо мной нагая; Люцилия приспустила юбку; дрожащими руками снял я этот последний покров стыдливости с алебастрового тела.

Прелестные гетеры обняли друг друга, и Аврелия знаком приказала мне следовать за ними, мы шли через многочисленные комнаты в ванную.

— Повсюду торжествует физико-половое, нигде или редко — божественно-разумное, и это вменяется в вину свободному человеку. Materia genetrix является и Materia peccans[203], поэтому не имеет смысла даже и думать о равновесии природы и религии, свободы и необходимости до тех пор, пока в здравомыслящем человеке животная душа торжествует над божественной душой, а законы делают из него разумную машину.

Мы пришли в купальный павильон; Аврелия запрыгнула в мраморную ванну и увлекла за собой медлительную Люцилию; мне намекнули, что я могу слушать либо их, либо птиц в саду. Я встал возле высокого окна и повернулся лицом к двум самым прекрасным грациям из всех, которых я когда-либо видел!

Аврелия продолжала:

— Во всем, что природа — из своей морали — дает познать нашей чувствительности, она выказывает себя простой и единой, сведенной в один элемент. Но в существе свободно действующего человека эта простота субстанции теряется; душа — самое простейшее из всех явлений — в каждой части тела является не тем, чем она была бы без него.

Природа рассеивается во всех своих бесконечных созданиях, устремляется от единства к простоте и соединяется лишь генетически в своем содержании; человек же соединяется и связывается физически и морально в однородности и усложненности своего опыта и знаний. Хотя это не значит, что не существует простых людей, характеров и существ, обладающих свойством смешиваться с другими, оставаясь при этом самостоятельными, могущих отдаваться другим всецело, не утрачивая при этом оригинальности. Эта способность, которая есть проводник на пути от духа к людям, и какою, в частном и общем, не обладает ни неорганическая, ни животная природа... может быть привита людям с помощью искусства.

Это замечательное искусство, посредством которого человек, словно Бог, сможет управлять природой и самовольно разрушать ее крепкие преграды, посредством которого он сможет связывать воедино различное, должно нас учить тому: „Чем с помощью человеческого гения мы можем быть, коли того захотим“[204] пока остальным созданиям требуется сперва всемогущество создателя для того, чтобы себя преодолеть.

Но напрасно мы протягиваем руки людям; люди действуют без рук; нужда пожирает одну половину; порок жадно заглатывает другую половину этих двуногих существ на четырех ногах; и нам ничего не остается, как называть их обезьяньей породой. Хотя человек и возвысился над животными за счет своего разума, но нрав и свою самостоятельность он все еще должен искать среди них...

И поэтому, дорогая Люцилия! и мы стоим на том месте, на котором нас охотно видят мужчины. Доставим же им эту маленькую радость!.. Их власть — на земле, мы же облетаем небесные пространства, а на земле вместо нас остается, несмотря на воодушевление, инертное существо...

Поди сюда, Фредегунда, разденься и начни очищать наши тела, — закончила свою тираду Аврелия, и я повиновался. Вооруженный благоухающим мылом и полотенцами я прыгнул к ним в чуть теплую ванну, подготовленную по рецепту Хуфеланда[205], и так рьяно принялся тереть роскошный низ Аврелии, особенно ее выпуклости и ложбинки, что не успел я и моргнуть, как она открыла розовые уста и велела мне попытать счастья с Люцилией. Я повиновался, Аврелия поцеловала Люцилию в грудь и приказала той лечь на спину и пошире раздвинуть ноги. Люцилия легла, а я принялся тереть ее между двумя самыми прекрасными точками жизни, между девственно-тугой розой и прелестнейшим отверстием выпуклого зада, с таким решительным благоразумием, с такой бережностью и знанием дела, что нежная невеста, когда я завершил работу, отблагодарила меня поцелуем. Во время этих искусных манипуляций и месмеристских растирок[206], Аврелия говорила вот что:

— Если тебе хотя бы раз, Люцилия, представилась возможность рассмотреть свою кожу под увеличительным стеклом, то тогда ты без труда смогла бы заметить сходство между устройством человеческого тела и строением мироздания. Вечная неподвижная масса звезд — это мозг вселенной, оттуда нисходят в дух человека все знания и вся мудрость о силе и чувствительности органов. Огонь и кровь — один и тот же флюид. Глядя на созвездие Скорпиона, я думаю о могуществе Господа, о созидающем принципе; глядя на созвездие Девы — о власти женщин, а Сатурн — есть открытая тайна зачатия. Все, что человек в малом, то мир — в великом, все части образуют единое целое.

Соединения и связи химических и механических импульсов снаружи и внутри животно-человеческого тела вместе с переизбытком хилуса приводят к такому накоплению сладострастных ощущений, что под их влиянием мы, вместе с одеждой, отбрасываем доводы разума, строгость и добродетель приличных манер и стыдливость, и кладем их перед собой, обрекая на сладостное бездействие. Небо и Земля пребывают в движении; а величие и сила творения подобна празднику, пред которым в восторженном благоговении преклоняются чувства и разум...

Однако, дорогая Люцилия! наслаждаться подобной палигинезией[207] творения и удовлетворять такое сладострастие может лишь здоровая душа, свободная совесть, но никак не земные тела, какими тела наши, очевидно, уже стали и будут оставаться в результате перманентных революций. В неорганическом мире властвуют природные химические реакции, и чем дальше культура отдаляется от мира физического, чем больше становится понятной чувственному человеку, тем больших благ наслаждения мы лишаемся, а им на смену приходит наше высокомерие.

Геркулесы исчезли тогда, когда в моду вошли парики с косичками, а чудовищные заросли локонов времен прекрасной Лавальер[208] — настоящая сатира на наших лысых воздыхателей.

Когда Моника, рассказывавшая собравшимся вокруг нее сестрам свою историю, дошла до этого места, двери локутории распахнулись, и всегда стремительная сестра-привратница вручила Монике толстый-претолстый конверт, заметив, что его доставил гонец.

Было время полуденной трапезы, и монахини перешли в рефекториум, и Моника пообещала за десертом почитать вслух, что подруга, бывшая камеристка ее матери, Линхен, ей написала.

После латинской застольной молитвы, которую сначала прочитала настоятельница, а затем и все монахини, настоятельница заметила, что некоторые сестры все еще не в должной мере овладели латинским языком, языком церкви, языком чистейшем, не шипящем и не гнусавящем.

Немец — шипит; француз — гнусавит, — продолжала она, — француз даже не сможет произнести слово non[209], если зажмет нос.

[198] Вергилианское блеяние — римский поэт Вергилий (70 — 19 до н.э.) прославился не только своей поэмой «Энеида», но и буколиками — поэмами, воспевающими пастушеский образ жизни и счастливый золотой век человечества.

[199] Селена — в греческой мифологии — олицетворение Луны.

[200] св. Женевьева (420 — 500) святая покровительница Парижа.

[201] Шарлотта Корде (1768 — 1793) — французская дворянка, убийца революционера Жана-Поля Марата, правнучка великого французского драматурга Пьера Корнеля. Агриппина (15-59) — мать императора Нерона, прославившаяся своей волей к власти.

[202] ...изваял Пракситель книдскую богиню — Пракситель — выдающийся греческий скульптор, живший в IV в. до н.э., выполненная им скульптура обнаженной Афродиты — самое известное изображение этой богини.

[203] Materia genetrix (лат.) — порождающая материя, Materia peccans (лат.) — виновная материя.

[204] Мюнхгаузен таким способом даже вернул себе залетевший на Луну топор.

[205] ...подготовленную по рецепту Хуфеланда — Кристоф Вильгельф Хуфеланд (1762-1836) — немецкий врач, один из основоположников бальнеотерапии. Хуфеланд активно пропагандировал телесную гигиену, а среди его постоянных пациентов были почти все значительные немецкие литераторы рубежа XVIII-XIX в.

[206] месмеристские растирки — Франц Антон Месмер (1734 — 1815) — австрийский врач, создатель учения о природном магнетизме. Растирки и манипуляции с телом пациента были в магнетизме одним из средств передать целебные флюиды от магнетизера к больному.

[207] Палигинезия — восстановление целого из его частей.

[208] Лавальер Луиза Франсуаза де (1644 — 1710) -одна из фавориток французского короля Людовика XIV, мать четырех его детей.

[209] Non (фр.) — нет.