Сестра Моника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Аврелия поцеловала Люцилию в губы, сняла с нее нагрудную косынку, поцеловала ее в левую грудь, а затем продолжала:

Продекламировав все это с выражением и большим чувством, Аврелия протянула Клементине руку, ту самую, которая только что ее наказывала, и Клементина ее поцеловала... Люцилия Воланж села за рояль и принялась напевать, импровизируя:

Аврелия тихонько к ней подошла, наклонилась, запустила ей руку под одежду, задрала до пояса юбку, раздвинула ей ноги и, рассматривая самые сокровенные прелести, не обнаружила на выступающих, роскошных багровых губах сладострастия нежной наивной Воланж никакой Венеры, стыдливо скрывающей то, что можно скрыть, но обнаружила целомудренную Диану, естественно открывающую то, что природа предпочла не скрывать.

Люцилия раздвинула ноги еще шире и спросила, смеясь: «Ну, кто я?» и выдернула платье из рук Аврелии.

— Ты ангел! — воскликнула в восхищении Аврелия. — Диана! Открытая тайна природы! — и поцеловала ее в губы.

Люцилия засмеялась, отодвинула Аврелию и запела, и заиграла:

Мы все смеялись, Аврелия подвела меня к Люцилии и раздела.

— А что ты думаешь об этом женском амуре? -шаловливо спросила она Люцилию и вложила мой член в ее нежные руки, кивком попросив Клементину оставить нас.

Люцилия покраснела и принялась так возбуждающе ласкать мой член, что он прорвался и пролил бальзам ей на линии жизни.

— На, та petite; que vous êtes belle![191] Настоящий Кеней, Аврелия, маленький балагур!..

— Пускай он тебя откроет... Попробуй! Твоему жениху еще останется...

— Venez, mon enfant![192] — воскликнула Люцилия, подняла юбки и исподнее и легла, раздвинув ноги, на кушетку Я, опьяненный видом прелестей, подобных которым я еще никогда не видел, сорвал с себя платье и бросился на нее будто Геркулес...

... Неудержимо проник я внутрь, боль причинял я семнадцатилетней Воланж[193]; кровь, алая кровь текла на алтарь любви; но... удовлетворения я ей не смог доставить...

Вскоре я утомился и в измождении упал рядом с могучей воительницей на кушетку...

Аврелия сняла юбки, подоткнула за корсет исподнее; и не успел я упасть в забытьи, как она бросилась к Люцилии, и обе принялись так яростно пальцами играть друг с другом, что их бедра колебались, словно пальмы в Мемфисе, словно волны океана, когда Борей[194] бросает их друг на друга...

— Боль усиливает наслаждение, — начала Аврелия, не отрываясь от работы, — а чувство неудовольствия преумножает вялость и досаду, вредит сладострастному уничтожению...

— Пускай во всем чувственном, что ты делаешь, — (здесь Люцилия так высоко подняла левое бедро, что взору открылся пылающий вход страстей; с грациозным благородством раздвинула и снова стиснула в пифийском исступлении бедра; так вдохновенно закатывала она блестевшие глаза, так прекрасно вздымалась ее белоснежная грудь; и громкие вздохи так сладострастно вырывались из ее прелестных уст — что у меня аж потемнело в глазах и я... лишь слышал, что говорила Аврелия ), — дорогая Воланж, или что захочешь предпринять, во всем, что выпадет на твою долю, тебя сопровождает моральное достоинство, моральная грация... В удовлетворении чувственных порывов человек часто оказывается наравне с животными; его гордое самомнение нередко находит смешным и вредным то, что дала ему жизнь, и отодвигает от себя, таким образом, некоторые заботы и жестокие удары. Добродетели не нужен стыд, и застенчивость есть не что иное, как последний покров красоты.

Тут они одновременно кончили, Аврелия тихо вздохнула и продолжила:

— Власть красоты труднее преодолеть, чем силу добродетели... И все же обе они — единое целое; их обеих губит ядовитое дыхание зависти; и над обеими вершит суд неумолимая смерть...

Тут они как были, наполовину нагие, сели на кушетку:

— Существует красота женской души, ею следует наслаждаться лишь нравственно и лишь с помощью платонических идей. Есть природная красота тела, которая сама призывает к наслаждению, но одновременно позволяет себе считать преступлением против благосклонной природы, если ее ценят меньше, нежели огонь или мускатный виноград. Конечно, это преступление! И красота души, и красота тела подвержены увяданию и смерти — так отчего же ими не наслаждаться, отчего же к ним не приобщиться?

_____________

Не любить, не наслаждаться — вот величайшее преступление против Бога и природы... но и невинность ума и сердца, и чистоту души и тела, и безоблачную жизнь, и благородное, радостное, простое бытие — все это может попрать, отравить и уничтожить дьявол (в том же можно обвинить и целую свору критиков и деспотов всех мастей, которые и знать не желают о том, что есть хорошо и что есть плохо), для него муки ада — не наказание...

_____________

Бывает, что власть животных страстей и чувственных порывов над человеком так велика, что никакое чувство совести не в состоянии предъявить на него права, тогда это животное начало в человеке извиняет весьма существенную нехватку умственных способностей; недостаток чувства и проницательности — того, что дано культурному человеку, но в случае неправильного применения может превратить культурного человека в изощренного злодея...

Никто, любовь моя! не имеет права отобрать у меня то, чем наградили меня природа и ее Творец. Никто не имеет права предписывать мне законы, по которым другой индивид может ущемлять мою естественную свободу воли — которые не продиктованы мне моралью и выставляют любовь пороком, — в этом меня не убедит ни один закон...

Судии сердца и чувств, деяний и жизни сойдут на землю, словно яростные бури и грозы, словно война и чума, чтобы наказать человеков, чтобы окончательно их пробудить: однако никакой закон не заставит меня отказаться субъективно уважать то, что власть объективно может у меня отнять. „Кто ты такой, что смеешь судить себе подобного или другого, не выказывая ему высочайшей и чистейшей объективности того, что судит?“ Этот вопрос, милая Люцилия, простирается надо всем, что безосновательно вменяется человеку в вину...

Нужно сказать, что самонадеянность людской природы вместе с воспитанием воздвигли жестокую преграду между человеком и человеком, и преграда эта — первое препятствие на пути к самопознанию...

Как низко пал человек! Зависть, гнев, мстительность, злоба, несправедливость, жестокость, бесправие, хитрость и обман проникли в сокровеннейшие святыни его души, претворились в дела и отпечатались неприятными чертами у него на лице... Лафатер в физиогномике[195] описывал только пристойный материал; настоящую же таблицу образцов из сатанинской фабрики можно увидеть на каждом Bal pare[196] или за игровым столом, и даже во время полового акта, в момент высочайшего наслаждения, в облике человека прорывается наружу губительный демон a la Justine[197]...

Как же тогда человеку избежать порчи человека? Как бы низко человек ни пал, он способен возвыситься: чарами воображения; познанием видимого и невидимого Бога в природе и в человеке; добродетелью, справедливостью и долгом.

[191] Ha, ma petite; que vous êtes belle! (фр.) — О, малышка, вы — прелесть!

[192] Venez, mon enfant! (фр.) — Не бойтесь, дитя мое.

[193] Люцилия Воланж — имя и фамилия героини созвучны имени Сесилия Воланж: так звали героиню одного из самых знаменитых французских романов XVIII в. «Опасные связи» (1782) писателя Ш. де Лакло (1741-1803), в котором осуждается идеология либертинажа.

[194] Борей — в античной мифологии бог северного ветра.

[195] Лафатер в физиогномике — Иоганн Каспер Лафатер (1741-1801) — швейцарский ученый, теолог и писатель. Автор влиятельного учения о внешности — физиогномики, одним из главных постулатов которого было представление о том, что внутренний мир человека отражается на его внешности.

[196] Bal pare (фр.) — костюмированный бал.

[197] ...демон a la Justine — подразумевается роман маркиза де Сада (1740-1814) «Жюстина, или Несчастья добродетели» (1791).