— Ты чертовски хороший актер, — сказала я. — Но еще ты и старый хер.
Теперь улыбнулся он.
— Меня обзывали словами и похуже. Но в данном случае все к лучшему — во имя общего дела. Я могу угостить тебя стаканчиком в знак того, что ты на меня не сердишься?
— Я не пью, — сказала я, — но ты можешь угостить меня чашечкой кофе.
Все сработало именно так, как они планировали. Когда я вернулась домой в тот вечер, Уолтер уже с головой ушел в работу над исправлениями.
Он даже не лег со мной спать и утром, когда я вышла к завтраку, на столе лежала записка:
Дорогая моя! Уехал к Гаю завтракать и пробежать исправления, Увидимся на репетиции. Люблю, Уолтер Р. S. Пожалуйста, извини меня, но мне пришлось воспользоваться твоими репликами, — они лучше, чем все, что я мог придумать. У.
От записки на меня повеяло теплом скрытого между строк одобрения Уолтера. Позже, не репетиции, я заметила, что все исправления уже были одобрены и внесены в текст других исполнителей. Впервые за все время мы работали дружно и слаженно.
Только много месяцев спустя я поняла, чего мне стоил этот разговор на репетиции. Но к тому времени и Дрейк и я уже получили награды за лучшее исполнение главой роли и лучшую женскую роль, хотя приз за лучшую пьесу года ушел к другому драматургу. Все выяснилось случайно, когда мы играли спектакль уже последнюю неделю после целого года успеха на Бродвее.
У меня были некоторые замечания и предложения, касающиеся новой пьесы Уолтера. Я пришла к нему в кабинет и спокойно изложила их. Он выслушал, не выказав ничем своего отношения и сохраняя бесстрастное лицо. Когда я закончила, он взял у меня из рук второй экземпляр рукописи, с которым я пришла.
— Ты не должна была брать и читать, — сказал он.
— Я не знала, Уолтер. Я нашла экземпляр в спальне.
— Я забыл ее там.
— Я только хотела помочь.
— Когда мне нужна помощь, я прошу о ней.
И только тогда я полностью поверила Гаю и Дрейку, что найденный ими хитрый ход на репетициях в самом начале работы был единственной возможностью заставить Уолтера переделать пьесу. Потому что он не стал бы иначе слушать. Потому что его совершенно не интересовала правда.
Единственное, что его волновало, — это его собственное "я". И не только его одного — всех их интересовали только чисто эгоистические соображения.
— Прости, — сказала я мужу сдержанно. — Больше этого не случится.
— Я бы не хотел, чтобы ты воспринимала мои слова как резкость. Но ты никак не можешь знать — что к чему, если не пишешь пьесу от начала до конца. Тем более, что у тебя есть некоторые представления о том, как все это сложно, поскольку ты и сама когда-то писала.
— Думаю, что я скоро выясню, как это сложно, — сказала я. — Теперь, когда спектакль практически уже снят с репертуара, у меня будет свободное время, и я смогу поработать над одной идеей, которая, как мне кажется, стоит того.
— Хорошо. Если возникнут вопросы, можешь обращаться ко мне.
Я не ответила. Но когда я вышла из кабинета, решение в моем мозгу уже сложилось: он будет самым последним человеком на земле, к которому я обращусь за помощью.
Это произошло четыре года назад и стало началом конца нашего брака.
Позже в самых разных ситуациях он неоднократно очень тонко, почти неуловимо давал мне понять, что был глубоко задет. Теперь все кончено, и я надеюсь, что ему уже больше никто не угрожает помощью.
На первом этаже зазвонил телефон, и я взглянула на часы. Стрелка перевалила за два часа ночи. Получается, что я сидела у окна больше часа.
Что-то толкнуло меня, и я спустилась вниз, чтобы ответить на вызов. Тем более, что мои родители были достаточно старомодными и считали, что всевозможные междугородние звонки ненужная роскошь.
Голос в трубке был резким, но очень знакомым.
— Вероника?
— Нет, Джери-Ли.
— Джери-Ли... я не знал, что вы дома. Это говорит шеф полиции Роберте. У вас есть голубой «ягуар»?