На Ту, Которая Не Звонит, я обрушил гнев, скопившийся на всех женщин мира.
Я не помню слов, которые я говорил. Я не помню мыслей. Я даже чувств не помню.
Это был один сплошной гнев.
Я не говорил: «Ты».
Я орал: «Все вы».
Она отвечала за всех.
Та, Которая Не Звонит, ошалела. Она никогда не слышала меня таким.
Она пыталась вставить слово. Она даже силилась возражать.
Напрасно. Мужчину, который пылает гневом, остановить нельзя.
Я забыл, где нахожусь. Мне было плевать, что рядом люди.
Я должен был выплеснуть всю гневную тоску, которая накопилась во мне. И я делал это с азартом артиста массовки, который вдруг получил главную роль.
Я упивался своим гневом. Я наслаждался своим гневом. Я сбрасывал его с себя как старую, ненужную одежду — страстно и с восторгом.
Моя ярость была прекрасна. И это ощущение еще сильнее заводило меня.
Волновало ли меня, что одна женщина отвечает за всех, кто был до нее?
Меня это не волновало. Я два дня ждал ее звонка, а она, видишь ли, чувствовала…
Видимо, я кричал слишком громко, обвиняя «вас всех». Потому что в себя я пришел от того, что метрдотель коснулся моего плеча рукой.
Я поднял глаза.
— Извините, — произнес он из-под примороженной улыбки. — У нас не принято выражать свои эмоции столь темпераментно. Простите еще раз. Вы мешаете другим посетителям «Здравствуйте!».
А я уже, собственно, все сказал. Хотя, конечно, изливая гнев на женщин, все сказать до конца невозможно. Однако удовлетворение ощутить вполне возможно.
Я виновато улыбнулся, глядя наверх.
И сказал Той, Которая Не Звонит:
— Все. Я не могу больше говорить. И больше никогда мне не звони, поняла? Не звони и не пиши.
— А может быть… — испуганно начала она.
— Не может, — перебил я, ощущая себя, наконец, хозяином той, которая хозяйничала надо мной полтора дня. — Ничего уже быть не может. Спасибо, как говорится, за все. И будь счастлива.
Я нажал отбой и буркнул метрдотелю:
— Извините.
— Ничего, — вздохнул он, будто вспоминая что-то свое. — Бывает.
Всё.
Всё-о-о-о-о!
Я больше не хочу иметь дела с теми, кому до меня нет никакого дела.