Метресса фаворита. Плеть государева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что Бог послал. — Могильщик облизывал жирные от гусятины пальцы, не доверяя ароматный жир салфетке. Ушаков с удовольствием уплетал мягкие, горячие котлеты, в которых было запрятано варёное яйцо.

— Когда я привёз в замок Андре, там уже собрался целый консилиум. — Запивая жаркое водкой с таким видом, словно прихлёбывает кисель, начал рассказ Могильщик. — Первая поразившая меня метаморфоза была такова: охранник, который в прошлый раз подавал королю портрет отрока, теперь был разодет, точно вельможа. Впрочем, чего я хотел, разве королю прислуживают простецы? Лефорту, а это был именно он, в то время было чуть больше сорока, младше нас с тобой сейчас. Неотрывно при нём находился молодой человек, наверное, 25—26 лет от роду, тот самый хмурый паж, который теперь держался так, словно являлся Лефорту сводным братцем или любимым племянником. Позже я узнал, что это Александр, сын польского шляхтича из Великого княжества Литовского Даниэля Менжика.

Во главе стола стоял уже новый портрет, на котором был изображён светлоглазый, узколицый молодой человек, со светлыми, слегка вьющимися волосами и длинным носом. Молодой человек был одет в иноземный богатый наряд и меховую шапку.

— Вы хотите сказать, что он похож? — тыча в стоящего здесь же бледного, исхудавшего, трясущегося от слабости Андре, вопрошал герцог.

Лефорт пожал плечами.

— Я бы сказал, более других кандидатов, — ответил незамеченный мной ранее гость. Впрочем, в тот момент я его тоже как следует не разглядел, так как герцог велел мне отвести больного к медикусу и сразу же возвращаться.

— Несмотря на ваш приказ, этот олух за столько лет так и не взялся учить русский язык! — услышал я, когда вернулся.

— Выучит, — отмахнулся герцог. — А если и не выучит, всегда сможет настоять на том, чтобы с ним разговаривали на том языке, на котором он желает. Высокопоставленные особы имеют право на небольшие капризы.

— Но он же вообще не представляет, с чем ему там придётся столкнуться!

— Частично вы подготовите его к неожиданностям, а частично... всё, что нужно, это, по возможности, не встречаться с теми, кто способен обнаружить подмену.

На следующий день, забрав с собой ещё не успевшего не то что окрепнуть и поправиться, а хотя бы очухаться после пережитых треволнений Андре, я отправился в Голландию, где в то время находилось русское посольство. С этого момента мне было поручено в кратчайшие сроки сделать из Андре дворянина и светского человека. Лефорт отвечал за то, чтобы меня нормально приняли в русском посольстве, Менжик — за изображённую на портрете персону. Будучи внедрённым в окружение этого господина, ещё отроком (полагаю, его кандидатура как раз и была утверждена в нашем замке — в тот раз, когда он прибыл туда впервые), он давно уже считался там своим.

Первая странность: тот, кто был изображён на портрете, а его я сразу узнал, был одет в кафтан и шапку урядника Преображенского полка и носил фамилию Михайлов, что было странно, так как я прекрасно понимал, что он здесь главный. Стал бы король Англии и все эти господа много лет готовить этот заговор с подменой ради человека низкого звания? Тем не менее переговоры от имени русского царя вели другие люди, в числе которых затесался уже знакомый мне Лефорт. Здесь он тоже чувствовал себя, как рыба в воде. Рядом с ним неотлучно находился Александр Менжик, два раза сопровождающий его в замок моего герцога. Мне сказали, что это друг Петра Михайлова, но только тут его называли не Менжик, а на русский лад «Меншиков».

Человек с портрета был одет довольно просто, и поначалу казалось, что он не занимает какой-либо заметной должности. При этом, нужно знать русских, в то время они то и дело падали на колени перед своими господами, я и раньше наблюдал их, выезжая вместе со своим господином в Кроли и Дувре. И везде одно и то же. Согласно русскому этикету незазорно стоять на коленях перед своим природным господином, русские вообще очень вежливы, но вежливы на свой лад, непривычно для европейца. Тут же происходило нечто странное, с одной стороны, молодой человек с портрета выбрал себе самую незаметную роль, это давало ему возможность избежать долгих и хлопотных ритуалов, связанных с официальной частью приёмов. В своём простом и ладном платье он мог гулять по городам, посещать трактиры, лавки, мастерские... и никто не устраивал в его честь долгих и никчёмных праздников, отнимающих массу драгоценного времени, не произносил речей. Но, с другой стороны, было заметно, что он всё равно не может позабыть, что он здесь главный, а все остальные обязаны ему подчиняться. Так, он то и дело встревал в переговоры, что было бы немыслимо, окажись он простым урядником. Правда, говорил Михайлов чётко и по делу, делал разумные выводы и вообще производил впечатление светского, прекрасно образованного молодого человека. Он свободно изъяснялся на латыни и греческом, в совершенстве владел польским.

Посольство было запланировано на два месяца, но, как я понял, могло затянуться до четырёх. Из Московии они проехали наземным путём в Ригу, далее Кёнигсберг, Голландию, Англию, снова Голландию. Мы двинулись вместе с ними в Вену, ожидая удобного часа, и час настал.

Наши русские друзья получили послание от царевны Софьи, в котором, как я узнал от Лефорта, содержалось сообщение о бунте. Понимая, что без него стрельцов могут и не усмирить, Михайлов разделил посольство на две части, одна из которых под предводительством Прокофия Богдановича Возницына отбыла в сторону Венеции, а вторая во главе с Лефортом и Михайловым должна была пройти через дружественную Польшу.

Мы устроили богатый прощальный пир в честь наших русских друзей, подсыпав им в вино сильное снотворное. Когда все заснули, все, кроме Лефорта и Александра Менжика, мы забрали не способного к сопротивлению Михайлова, раздели его и отдали одежду Андре. Наши люди также переоделись в кафтаны русских. Внешне всё должно было выглядеть так, будто бы путь продолжает всё то же посольство, в котором находятся и урядник Михайлов и Лефорт, и Меншиков... Так как переговоры вели всего несколько человек их и запомнили. Лефорт и его слуга теперь ехали впереди всего посольства как самые примелькавшиеся и приметные.

В общем, мы кое-как закопали все эти трупы и тронулись в путь. Нет, не так. Сначала мы посмотрели на Андре в платье Михайлова и... поняли, что в таком виде его просто невозможно кому-либо показывать. И дело даже не в том, что он почти на голову выше настоящего Михайлова. Кто сказал, что после двадцати шести люди не растут? Но... несмотря на то что Андре сильно исхудал во время болезни и лицо его всё ещё было в пятнах и подживших язвах, одежда Михайлова была коротка ему, а сапоги велики, в то время как реальный Михайлов носил свой кафтан, точно влитой. Пришлось уходить на запасные позиции долечивать, а заодно откармливать, учить и заново обшивать нашего протеже.

И вот тут возникли трудности. Андре плохо усваивал русский. Пока мы находились в Польше, это так не бросалось в глаза, ну говорит человек на голландском, и что с того?! Голландцы — отличные торговцы, в какую страну ни приедешь, наткнёшься на нидерландского негоцианта. Смешнее вышло бы, если бы к моменту, когда мы должны были бы предъявить свою подделку в России, он не говорил бы там по-русски. Но и это ещё ничего, нужно было научить Андре держаться в обществе, а он совершенно не чувствовал своего происхождения и значения той роли, которую ему отводили. Когда в комнату, где проходили занятия, кто-то входил, Андре вскакивал и начинал истово кланяться. Ещё хуже обстояло дело с женщинами: стоило нашему моряку признать в подвернувшейся даме госпожу, как он терял дар речи и начинал вести себя, как последний дурак, в то время как с крестьянками он обращался со свойственной ему развязностью.

Ты помнишь, сколько бились с Петром Алексеевичем из-за того, что, вишь, он не может спать в помещениях с высокими потолками? Всё ему какие-то конуры подавай?

Ушаков кивнул, но на всякий случай заметил:

— Про Петра Алексеевича верно говоришь, а о твоём Андре я ничего не знаю, не ведаю, да особенно и знать не желаю. — Сказал и сам же поймал себя на том, что вертится на месте, словно пытается поймать взглядом притаившегося шпиона. Вот дурной — поймаешь его, когда слежка идёт из крохотных комнатушек, расположенных не на глазах, а за стенкой. Комнатки эти встраиваются во время ремонта в основном помещении, так что обнаружить их практически не возможно. Сам же эти каморы планировал, сам туда людей размещал, а уж сколько раз, не дожидаясь, когда тихушники из своих норок выберутся, сам же туда заходил да записи собирал.

Этот жест не укрылся от Могильщика, но тот сделал вид, будто не обратил на него внимания. Мало ли из-за чего всполошился начальник Тайной канцелярии? Может, его мандавошка в одно место укусила.

— Лефорт учил Андре манерам, Александр объяснял, как следует вести себя в церкви, как креститься, класть поклоны. Оказалось, что в тот год, когда он впервые приехал в наш замок, его кандидатура была одобрена, после чего Менжик стал Меншиковым и как-то втёрся в доверие цесаревича Петра.

Благодаря тому, что мы заменили всех в посольстве, никто уже не мог уличить нас в подлоге, по крайней мере, пока мы не приедем в Россию, но я всё равно страшился за жизнь Андре, с каждым днём привязываясь к нему всё больше и больше. Честно говоря, он был умным и весьма рискованным человеком. Много где побывал, много чего повидал и был отменным рассказчиком. Я видел, как буквально на моих глазах этот неотёсанный мужлан превращался во что-то более значительное и интересное. Как истончалась его природа, как... Время от времени я представлял себя алхимиком, который колдует над гомункулусом. Конечно, если бы герцог изначально держал его при своём дворе, он обучился бы всему, что нужно, совершенно естественно. Но в том-то и дело, что Андре должен был стать не просто потомком знатного рода, а царём в стране, о которой лично я имел самые поверхностные представления. Он знал о нашей цели и полностью её поддерживал, страшась и одновременно с тем с замиранием сердца ожидая того дня, когда Лефорт или позже примкнувшей к нашей компании Шафиров[124] признают, что он готов.

Понимая, что и так чрезмерно задержались и скоро опоздание посольства будет признано подозрительным, мы были вынуждены обратиться к тем, от кого ожидались основные проблемы. Во-первых, к Возницыну.

— Возницын был посвящён в заговор? — поднял брови Ушаков.

— Не совсем так. Меншиков встретил его на обратном пути в Московию и рассказал заранее придуманную нами сказку. В результате разбойного нападения в Польше царь был убит. Что делать? Вернуться домой без царя невозможно. Всех тут же казнят. Рассказать, как всё было, и повиниться — всё равно казнят. Бежать? Поймают. Поэтому Возницыну было предложено следующее решение: мы нашли похожего человека и скоро привезём его в Москву, предъявим народу, после чего новоявленный государь спешно заболеет и помрёт, оставив престол Софье, как она того и желала с самого начала. Или, если народ встанет за малолетнего Алексея, то ему, но регентом всё одно будет Софья.

В общем, при таком раскладе Софье Алексеевне не было никакого прока казнить людей, не сумевших уберечь её брата. Да и расследовать это дело — тоже. С другой стороны, если она примет Андре и признает в нём Петра, остальные тоже будут вынуждены запрятать куда подальше свои подозрения, ожидая, когда же он совершенно естественно помрёт от какой-нибудь привезённой из-за границы холеры.

— Твоя сказочка о подмене Петра Алексеевича давно уже устарела. Во всяком случае, кто нынче в России не знает, что в этом посольстве он называл себя Пётр Михайлов? Только ведь всем известно, что это враки и ничего больше. — Ушаков сделал скучающую мину, всеми силами стараясь не выдать, насколько на самом деле захватила его история давнего заговора. Шутка ли сказать, он-то давно был уверен, что царя действительно пытались подменить за границей, теперь же перед ним сидел один из исполнителей этого дела, а под замком на таможне содержался другой важный свидетель. Ещё немного доверительной беседы — и он, Ушаков, сначала вызнает имена всех кто, имел старания против государя Петра Алексеевича, а потом прикажет арестовать и их и проклятого монаха, предъявив обвинение в измене.

Глава 7. Расследования продолжаются

[124] Барон Шафиров Пётр Павлович (1669 г. — 1 марта 1739 г., Санкт-Петербург) — второй по рангу после Гаврилы Головкина дипломат петровского времени, вице-канцлер.