Перстень вьюги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Василий немного забеспокоился, когда узнал, что подводная лодка, на которой служил Макухин, покинула бухту. Может быть, внезапно перебазировали в другое место?

Он поднимался на заброшенный маяк, подолгу стоял на верхней галерее, вглядываясь в морскую даль, но лодка «Щ-305» не появлялась. Ее место на плавучей базе оставалось незанятым.

Когда началась война, Василий отнесся к этому спокойно. Был убежден: все закончится очень быстро крахом фашистских войск. А как же могло быть иначе? В Бубякине всегда жило презрительное отношение к врагам, он называл их мелюзгой, не верил в крепость их духа. А когда узнал, что гитлеровцы захватили часть советской территории, прямо-таки рассвирепел.

Он рвался в бой. Каждая сводка Совинформбюро, сообщающая о продвижении врага, ранила его сердце. Главные удары немецко-фашистские войска наносили в направлении Даугавпилс — Псков, Вильнюс — Минск, Брест — Минск, Луцк — Киев. Танковые и моторизованные дивизии врага вскоре захватили Даугавпилс, Ригу, Либаву, Пярну, Псков, рвались к Ленинграду. Пярну… всего сто тридцать километров от Таллина… Образовался сплошной фронт от Черного до Балтийского моря.

Недавно на эсминце «Непреклонный» побывало большое начальство из Таллина, из Политического управления флота. На верхней палубе прошел митинг. Суровый бригадный комиссар с орденами Ленина и Красного Знамени на кителе рассказал о положении на фронтах. Каждое его слово падало на сердце Бубякина тяжелой гирей.

Моряки слушали бригадного комиссара, придвинувшись к нему вплотную, ближе всех стоял Василий: он хотел знать все. Шум моря мешал слушать, и это сердило. Василий видел лица товарищей и понимал, что они также хотят разобраться во всем, как бы уточнить размеры той опасности, которая нависла над страной, — ведь сводки Совинформбюро были чересчур лаконичны, а сейчас перед ними был большой начальник из Политического управления, он-то наверняка посвящен во многое, ему известно что-то самое важное, главное.

Бригадный комиссар был коренастенький, крепкий, стоял на палубе, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Бубякину делалось не по себе от его резкого с хрипотцой голоса и колючего взгляда. Говорил он горячо, призывая беспощадно истреблять фашистских захватчиков. Да, обстановка на фронтах очень тяжелая. Гитлер рвется к Ленинграду, не считаясь с потерями. Балтийские моряки находятся на переднем крае кровопролитной борьбы, они должны оттянуть силы врага на себя, постоять за молодую Эстонскую республику, преградить доступ фашистам к Ленинграду, остановить врага…

То был откровенный разговор, без всякой утайки, без боязни посеять страх в сердцах малодушных. Малодушных здесь не было, и комиссар, наверное, догадывался об этом. Неожиданно взгляд комиссара остановился на крупной фигуре Бубякина, он, выдернув руку из-за спины нацелил палец на матроса и спросил:

— Остановим?!

Василий хоть и растерялся, но быстро овладел собой, ответил:

— Дать им нужно по зубам как следует, они и откатятся! А мы торчим тут. До каких пор?.. Нельзя же позволять, чтобы надругались над нашими советскими людьми…

Спохватившись, замолчал, обвел виноватым взглядом своих командиров, ожидая выговора за своеволие, но командиры сочувственно улыбались ему. И он понял: командирам тоже осточертело отсиживаться в этой уютной бухте Синимяэд. Разумеется, всего этого они не могли сказать высокому начальству: начальство знает, кому где находиться, кому драться, а кому оставаться в резерве. И то, чего не могли сказать они, сказал без всяких обиняков матрос. Очень правильно сказал.

Бригадный комиссар тоже улыбнулся, и суровость сразу сошла с его лица.

— Хорошо сказали, товарищ матрос! Драться мы умеем, и немцы уже потеряли полторы тысячи танков и почти столько же самолетов.

Когда митинг окончился, Бубякин спросил командира трюмного поста Кривцова:

— Кто он, бригадный комиссар? Очень здорово говорил…

Кривцов бросил на Бубякина презрительный взгляд:

— Эх ты, пихта! Чему вас только на руднике учили? Так это же известный писатель, тот самый, который — «Мы из Кронштадта»!

Бубякин был поражен. И даже засомневался: уж не подшучивает ли над ним старшина. Но старшина сказал правду. О писателе говорили в кубрике, говорили о его пьесах, кто-то смотрел эти пьесы в театре, кто-то видел, как снимали фильм «Мы из Кронштадта». Писателю было лет сорок, но Бубякину он показался пожилым, в годах: участник гражданской войны все-таки! Рассказывали, будто он четырнадцатилетним пареньком убежал из дому на фронт первой мировой войны. Испытал всякое: плавал на корабле матросом, был бойцом на бронепоезде, пулеметчиком в Первой Конной Буденного.

И этот необыкновенный человек похвалил Бубякина.

Хотелось рассказать обо всем Кешке Макухину, но Макухина не было, утром почтальон, знающий о дружбе Василия и Кешки, передал письмо:

— Для твоего земляка! Вернется — вручи.

Василий стоял на верхней галерее маяка и думал о необыкновенности жизни. Война подняла на ноги всех, и даже известный писатель надел морской китель и, если потребуется, будет драться до последнего патрона. Ну а Бубякину с его силушкой драться сам бог велел… Где сейчас Кешка Макухин? Письмо ему от Кати. Что она пишет? Как там на родине сейчас?

Ночью долго не мог заснуть. И когда раздался сигнал боевой тревоги, то очутился на своем посту раньше всех. Эскадренный миноносец вышел в море.

Подводная лодка «Щ-305» держала курс на свою боевую позицию к берегу, недавно захваченному частями 18-й немецко-фашистской армии. Боевой приказ гласил: «Прервать перевозки противника, топить его корабли на подходе к порту…» Командир подводной лодки капитан 3 ранга Зуев стоял на мостике и досадовал на дождь, затруднявший вахтенным наблюдение. Удержать окуляры в неподвижном состоянии было трудно, почти невозможно: палуба уходила из-под ног, раскачивалась. Резкий норд-ост вздымал волны, бросал их на борт. На линзы бинокля попадала вода. Море было пустынно, и Зуев надеялся, что удастся безо всяких помех, скрытно подойти к берегу. Лодка шла от самой базы в надводном положении, хотя днем стоило бы все-таки держаться под водой и всплывать только с наступлением темноты для зарядки аккумуляторов и проветривания отсеков. Но Зуев верил в свою счастливую звезду. Качка не производила на него никакого действия. Он стоял высокий, сосредоточенный и в своем черном реглане казался изваянием. Руки в кожаных перчатках тяжело лежали на бинокле.

В штабе Зуева ценили за дерзость, за оперативность, и сейчас он, презрев опасность, неуклонно стремился к цели, стараясь выиграть время. И как всякий раз в подобных ситуациях, бормотал свою излюбленную озорную поговорку: «Бог не выдаст — свинья не съест».

Гидроакустик Макухин сидел в своей рубке и радовался, что наконец-то они покинули опостылевшую бухту, а впереди — боевые дела, и он может написать Кате на далекий рудник, как их экипаж, просоленный с головы до пят, совершал героический поход, защищая родные берега. Возможно, придется пробираться по минным полям и между стоящими на внутреннем рейде кораблями противника. А это всегда очень опасно. Подводник и в мирное время, и особенно в дни войны — профессия героическая. И от ощущения своей постоянной причастности к героическому у Макухина сладко замирало сердце.

Он думал о Кате, ему казалось, будто в последних письмах она подобрела к нему, даже вспомнила о его дне рождения и поздравила, о Бубякине больше не справлялась. И хотя война только разворачивалась по-настоящему, конца ей не видно было. Иннокентий думал о том, как вернется на рудник, какие подарки привезет Кате, матери, сестренкам. Он мучительно решал важный жизненный вопрос: вернуться ли после войны на свой экскаватор или же остаться на флоте. Можно и в торговый флот податься. Трудно будет без моря. Он вдруг понял, что больше всего на свете любит море и горы. Эти две стихии порождали представление о безграничной свободе, а свободу Макухин очень ценил, так как нрава был независимого, гордого. Если Катя согласится выйти за него замуж, он, конечно же, останется на руднике. А если не согласится… будет скитаться по морям, заглушая тоску, и никогда не женится…

А за бортом по-прежнему бесновался восьмибалльный норд-ост, небо плотно соединилось с клокочущим морем. Макухина еще ни разу не укачало, он не был подвержен морской болезни. Бывало, другие матросы лежат в лежку, а он как ни в чем не бывало ест из котла макароны с мясом. Слабонервный трюмный Алферов кричит со злостью: «Перестань лопать! И так все кишки выворачивает…»

Сейчас лодка прыгала в волнах, зарываясь в воду носом, а Макухину представлялось, будто он крутится на своем экскаваторе. Носовая качка убаюкивала, и Кешка непроизвольно стал подремывать, хотя и боролся со сном из последних сил. «По морям, по волнам… По морям, по волнам… Нынче здесь — завтра там…» Ему было так мирно и покойно. Опять цвела перед глазами таежная кашкара, журчали прозрачные ручьи и куковала в чаще кукушка. До сих пор во сне он всякий раз возвращался в свое детство: кроваво-золотые зори над тайгой, над Забайкальскими горами, знакомые ягодные места. Бывало, Кешка с отцом отправлялись в тайгу. У бати было ружьишко. Вот они и охотились понемногу. Держались глухих мест. Отец тоже работал на руднике. Мать вела хозяйство. Экскаватор сразу же поразил Иннокентия своей мощью. Еще школьником он мог часами наблюдать, как зубастый ковш с яростным грохотом вгрызается в породу, а отец словно играет могучей машиной, заставляя ее подчиняться малейшему движению своих пальцев. Многотонная металлическая стрела легко плывет туда-сюда.