Перстень вьюги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В БУХТЕ СИНИМЯЭД

Старый, заброшенный маяк с разбитым фонарем стоял на самом краю обрыва. Отсюда, с высоты, открывался хороший обзор на всю бухту Синимяэд, что в переводе с эстонского значило «бухта Голубых гор». Собственно, гор здесь не было. Лишь с моря рыбаки могли принимать за горы окаймлявший всю бухту глинт — высокое плато, обрывающееся к морю. Только в западной части бухты, между подножием глинта и морем, шла широкая, покрытая щебенкой и гравием полоса. Здесь-то и находилась база военных кораблей.

Матрос Василий Бубякин проходил службу на эскадренном миноносце «Непреклонный». Бубякин был человеком общительным, за два года службы, еще в Кронштадте, в экипаже, обзавелся друзьями на многих кораблях. А здесь, в бухте Синимяэд, тоже перезнакомился со всеми. Когда по вечерам на пирс приходили парни и девушки из окрестных поселков и хуторов, Бубякин встречал их всех как добрых друзей, развлекал шуточками и игрой на баяне. Иногда сам танцевал вприсядку, выделывая, к восхищению девчат, немыслимые коленца. Хуторских знал по именам — Рудди, Юри, Альма, Ильма, и они как-то выделяли его из массы остальных моряков, запросто называя «наш Василь». Да и трудно было не выделить Бубякина, не заметить его: богатырское сложение, огромные ручищи, немного тяжеловатое, по-своему красивое лицо — таким и рисуется воображению многих настоящий, потомственный моряк. Человек словно бы специально родился для моря.

И мало кто знал, что море Бубякин впервые увидел, когда его призвали на флот. Он родился и вырос в сибирской тайге. До призыва работал на руднике: был молотобойцем, заведовал складом взрывчатых веществ. В сезон белкования ходил на охоту.

Море сразу поразило его своей необъятностью и беспокойной силой. В свободный час он любил подниматься на заброшенный маяк и отсюда, с верхней галереи, наблюдать за игрой желто-зеленых волн. Иногда чайки поднимались вровень с Василием и бесшумно падали вниз. Далеко в южном направлении убегала песчаная полоса, манила к себе своей неизведанностью и пустынностью. Блистало солнце, к нему летели крикливые белые птицы, ветер относил их в слепящий простор, в дрожащий мираж. Расплавленный воздух обтекал маяк со всех сторон, случались дни, когда море бунтовало. Могучие валы светло-зеленой пенистой воды разбивались о каменную стену, глинт гудел, пел, все вокруг было наполнено грохотом и гулом. Корабли стояли в глубине бухты, белоголовые волны не добирались до них. В такую погоду чайки прятались на верхней галерее маяка. Матроса они не боялись, все время кричали «охохо». Рыбаки торопились укрыть от шторма свои катера, доверху нагруженные салакой. В любую погоду Василий любил наблюдать за морем. И порой ему чудилось, будто он смотрит сверху на раскинувшуюся во все стороны тайгу, такую же обширную и беспокойную.

Он тосковал по родным местам. Смотрел на море, а видел пронизанные синим туманом распадки, волнистые отроги хребта, покрытые щетинистыми соснами и лиственницами, бревенчатые домики рудничного поселка и карьер, напоминающий большую воронку. На уступах карьера — работающие экскаваторы, на верхних площадках — длинная вереница вагонов-самосвалов. Красноватая пыль висит над забойными путями, над экскаваторами. И приятней той пыли нет ничего на свете…

Василию припомнилась последняя весна на руднике. По склонам сопок и в самом лесу цвел багульник. На озере еще плавал лед, почки у берез только-только начинали зеленеть, а багульник цвел. Тогда казалось, что по всей тайге стелется сиренево-розовая дымка. Были еще крупные золотисто-желтые цветы, дрожащие, как слеза, от малейшего ветерка. По утрам гулко стучал дятел. Стучал короткими очередями, дробный звук разносился далеко по окрестностям.

Прощаясь с тайгой, Василий забрел в кедрач — в самый дикий, самый угрюмый уголок леса. И здесь он к своему удивлению увидел Катю Твердохлебову. Девушка прерывисто дышала, густой румянец заливал ее смуглые щеки.

— Ты чего здесь? — грубо спросил Василий. — Все меня подкарауливаешь? Люди уж смеяться стали, проходу не дают…

— Вася… — И в голосе девушки послышалась бесконечная грусть и мольба.

А он стоял высокий, как каланча, презрительно-насмешливый и со злостью смотрел в печальные Катины глаза, блестевшие от слез. Он тогда резко повернулся и торопливо зашагал к руднику.

Надоедливая, привязчивая девчонка!.. Она всюду его разыскивает, следует за ним по пятам, открыто ревнует ко всем рудничным девчатам и не хочет замечать, что Кешка Макухин высох от любви к ней.

И только здесь, в бухте Синимяэд, Василий понял, что мимо него прошла настоящая любовь. Странное дело: за последнее время, особенно с той поры, когда началась война, он все чаще и чаще вспоминал цветущий багульник, дикий кедрач и тоненькую девушку с большими заплаканными глазами. Ему начинало казаться, что он поступил глупо, не нужно было уходить, и все сложилось бы по-иному… Но голос рассудка был сильнее: он должен был уйти — ведь он не любил ее! Ее любил другой — Иннокентий Макухин.

Случилось так, что на флот их с Макухиным призвали в одно время. Оба сперва оказались в Кронштадте, а потом здесь, у эстонских берегов. Такое можно назвать стечением обстоятельств. Но оба радовались: хорошо, когда рядом земляк!

Земляк — почти что родственник…

Иногда они вдвоем уходили к старому маяку. Кешка часто получал письма из дому. Василию никто не писал. Мать была стара и неграмотна, короткие весточки от нее приходили редко — все тот же корявый почерк инвалида Кузьмы. Отца не было в живых. Он работал на лесозаготовках. Огромная, метровой толщины, сосна, сгнившая на корню, не выдержав собственной тяжести, с грохотом рухнула и придавила старого Федота. Умер отец в страшных мучениях, не приходя в память.

Кешке писали родственники, рудничные, с лесоразработок. Василий не раз ловил себя на мысли, что его больше всего интересуют эти чужие письма. И те незнакомые люди с их заботами и маленькими радостями казались близкими, почти родными, стоило взять в руки треугольный конвертик, пахнущий хвоей, как сердце начинало сладостно замирать. Иногда приходили письма и от Кати Твердохлебовой, но она переписывалась с Макухиным только как с земляком, и в письмах не было слов о любви.

— Я знаю — она любит тебя, — говорил Кешка Василию с горечью, — в письмах все о тебе выспрашивает. Объясни, почему так: я без нее жизни не мыслю, а ей на меня, в общем-то, наплевать? Или, скажем, она увлечена тобой, а ты вроде бы равнодушен к ней? Почему такая несправедливость? Ты влюблялся когда-нибудь в кого-нибудь?

— Не приходилось.

— Вот видишь. Значит, тебе не понять моих переживаний.

— Отчего же! Закончим войну, вернемся на рудник и оженим тебя. Это она для форсу над тобой измывается. Будь построже с ней — она и обмякнет. Как говорит Кузьма, придет солнышко и к нашим окошечкам. Суженого и на кривых оглоблях не объедешь.

Василий всячески пытался подбодрить друга. Сам он жениться не собирался, так как больше всего ценил личную свободу.

— Посмотрю свет, а там видно будет…

«Посмотреть свет», поездить по стране — было его заветной мечтой. От природы любознательный, он хотел поглядеть, как живут люди в разных краях. Ведь до призыва на военную службу он знал только тайгу, гольцы, распадки. О больших городах имел слабое представление. Ленинград ошеломил его. Это был сказочный город. Дворцы, каналы, памятники. Тот самый Смольный… Зимний дворец… набережная Невы — трехтрубный крейсер «Аврора»… Медный всадник на площади Декабристов… В это верилось и не верилось. Подчас Бубякину казалось, будто все происходит во сне. И Нарвская застава, и озеро Разлив, гранитный «шалаш» — все, о чем говорили в школе на уроках истории, все, что видел в кинофильмах, оказалось реальностью. О Кронштадте он тоже знал по кинокартине «Мы из Кронштадта», в которой прославлялось мужество советских моряков в годы гражданской войны.

Матросская форма прямо-таки преобразила Василия. Взглянул в большое зеркало и не узнал себя: на него глядел дюжий морячина с литой грудью, с угловатым улыбающимся лицом и круглыми, спокойными серыми глазами. При встрече Макухин пришел в восхищение:

— Да тебя хоть на экран! Ух ты… Понятно, почему Катерина в тебя втрескалась.

Его слова были приятны Василию. Кешка даже в морской форме казался щупловатым. А на руднике считался лучшим экскаваторщиком. Его определили на подводную лодку, и Василий немного завидовал ему, так как мечтал попасть на подводный корабль. Подводник есть подводник, в подводники берут самых выносливых и наиболее сообразительных, дают им «интеллигентную» специальность, а такого дылду, как Бубякин, можно и на эсминец, трюмным машинистом… Как-то Василию пришлось побывать на подводной лодке. По крутому трапу он спустился в центральный отсек. Внутри было непривычно тихо, от белых плафонов струился мягкий свет. Бубякина поразило обилие всяческих механизмов. Ему показалось, будто вполз внутрь какой-то диковинной машины. Технику он любил, в ней таилась особая солидная строгость. В носовом отсеке — торпедные аппараты. Возле них возятся торпедисты в рабочих пилотках. У Кешки Макухина своя маленькая рубка, в ней он и сидит с наушниками на голове. Когда лодка уходит на глубину, Кешка прослушивает море, знает каждый подводный шум, легко различает работу гребных винтов идущего где-то далеко корабля. Одним словом, волшебник. И трюмные здесь всегда на первом плане, не то что на эсминце. Они хлопочут возле клапанов и переключателей, проверяют систему вентиляции цистерн главного балласта. От пирса подводная лодка отходит под электромоторами, плавно, легко и, лишь выйдя на широкую воду, включает дизеля.

После этого памятного посещения Василий вдруг показался самому себе чересчур громоздким, неуклюжим. Да, специальность Макухин получил особенную: гидроакустик! Ну а Бубякин вошел в трюмную группу эсминца. Эта трюмная группа состояла из физически сильных парней, так как в случае аварии она должна была бороться за живучесть корабля, за его непотопляемость. Всё та же кувалда, какой Василий орудовал на руднике, доски, гвозди, цемент, парусина, рубленая мочала, пеньковые и стальные тросы — все, что потребуется для заделки пробоин. Но за два года службы на эсминце трюмной группе так и не пришлось проявить себя — аварий не было.

Василий заскучал и оживился только тогда, когда узнал, что эсминец «Непреклонный» перебазируется в бухту Синимяэд, в Эстонию, которая недавно стала советской. Здесь все было внове: и люди, и уклад их жизни, и сама природа. Люди нравились. Они восторженно радовались, что наконец-то сделались советскими, на моряков смотрели как на своих освободителей и защитников. Нет больше полицейских, буржуазное правительство свергнуто. Фабрики, заводы, рудники стали народным достоянием. Свобода!.. Бубякин радовался за них и вместе с ними… Власть помещиков и капиталистов казалась ему диким пережитком, разве можно терпеть такое? Он гордился своей моряцкой формой, своим кораблем и был бы вполне счастлив, если бы не война. Она началась как-то вдруг, неожиданно, перевернула весь уклад размеренной моряцкой жизни, где все известно наперед.