С Малороссийского Основьяненко.
Вот любовь!
Что есть любовь? Много про нее и в книгах пишут, и рассказывают, да все, мне кажется, не так. Послушать только молодчиков, что они рассказывают и про какую любовь говорят. Вот так, лишь бы только! По говорил с девушкою, уже и уверяет, что любит ее, а очень часто не знает, каково у девушки сердце, какова душа. А без того не можно никого любить. Когда б же поговорил, так бы еще и сяк и так; а то только заметил, что на голове у нее положены красивые ленты, толковая запасочка (передник) и сама вся ловкенькая и приглянулась изо всех, вот и говорит, что полюбил и убивается за нею… А как еще у нее на шее ниток десять намиста да три-четыре креста серебренных, и между намистом привешены голландские червонцы – явный признак, что она дочь богатого отца – так тут уже совсем умирает!.. Как же на другой день увидел – не то чтобы красивейшую – а только другую, уже любит, а ту, а про вчерашнюю и не вспоминает!.. Это ли любовь?
Иной, да нечего правды таить, таки прямо скажу, а иная, слушая, что в глаза его или ее хвалят: «какая славная девушка! какая ловкая, проворная!» или «какой красивый молодец! какой статный, бойкий!», вот сердечко от похвалы заиграло, и покажется, что полюбил того, кто хвалит. А это он или она, некого любить, как себя, и думает, что вот это правду так в глаза и говорят; так это уже не любовь, а нечто вроде благодарности, что меня хвалят, и чувствуется какое-то удовольствие, слушая похвалы. Вот же, божусь, что это не любовь, а так, игрушка, забава, ветер. Ветром нанесло, ветром и выгонит.
И мало ли что людьми принимается за любовь? У них любовь и от черных глаз, от долгой косы, от румяных щек, от нарядной плахты, от вышитых рукавов, от танцев, проворства… да я же говорю, что и через намисто и через всякое богатство, все у них любовь! И там говорят любовь, где ее и капельки нет.
Послушайте меня; я таки пожил на свете, видел в свой век много кое-чего, а кое-что и слыхал от стариков. Видел и добро, и худо, разберу поне многу, что черно, а что бело. Видел я, живши столько на свете, всякую любовь и какое от них последствие, так могу прямо сказать: «Вот любовь!»
Истинная любовь не присматривается, черные или карие глаза, с горбиком ли нос, белая ли шея, долгая ли коса; ей до этого вовсе нет дела. Часто бывает, что один другого не очень и рассмотрели; не проговорили между собою ни словечка; не знают, кто и откуда, а уже один одного знает, один одного хоть где так узнает, один на другого смотрит, один без другого скучает, и как бы могли, оба бросились бы один к другому, сцепились руками и не разлучались бы ввек.
Когда так душа нашла другую, что как сестры себе родные, сердце с сердцем сдружилось, то уже им и не можно розно жить, надобно им сойтись, надобно им, одному для другого, утехою и отрадою быть. Такие не долго станут медлить, скоро сойдутся, словно давнишние приятели, будто были когда-то вместе, но разлучились, а теперь вновь сошлись. Станут между собою говорить, мысль у них одна, речи знакомы, оба одинаково обо всем рассуждают, оба обо всем одно знают, одного желают, одно любят, одного не хотят, одного удаляются.
Так бывает между людьми, все равно, мужчины ли они, или мужчина с девушкою, или женщины между собою. Тут знают себя только души, а до прочего нет дела. Лишь бы они были вдвоем, то им ничто не нужно: им и сквозь тучи солнце сияет, им и под дождем сухо, на морозе тепло, в пустыне весело. Молчат, а один другого мысль знает; одному горе, другой точно так же страждет; одному весело, другой забывает свою скуку. Одному нужно ниточку, другой рад все имущество отдать ему; один ищет получить что, другой хлопочет, ничего не жалеет, все оставляет, лишь бы его успокоить. Одному придется слёзку пролить, другой всю кровь свою рад отдать, чтоб утешить его; одного притесняют, обижают, другой за него и на муку, и на смерть готов. Когда одному из них приходится пострадать, век жить в беде, другой, не думая долго, сам кидается в беду, лишь бы другу его было хорошо, «Пострадаю, – говорит, – если и не вытерплю, умру? Нужды нет, но кого люблю, защищу от беды, избавлю от горя».
Вот сама истинная любовь, хоть между мужчинами или и между женщинами. Нет моего ничего, всё приятеля. Не для себя живу, для друга, как и он для меня.
А когда такая любовь родится между молодым мужчиною и девушкою, и они соединятся браком, так вот благодать Господня!.. Живут, как в раю: не только ссор и споров нет между ними, но и мысли противной один против другого не имеют; один другому смотрит в глаза, как бы угодить, как бы развеселить…
Когда же такие любящиеся видят, что им невозможно соединиться, иначе один через другого будет страдать, беды терпеть, так он охотнее на всякое горе сам пойдет, сам век счастья не узнает, уедет, чтоб и слуха о нем не было, лишь бы друга избавить от беды, удалить всякое горе!..
Знаю, что вы скажете: «Это между мужчинами так бывает; а у молодого мужчины с девушкою совсем не так. Им лишь бы вместе жить, то они не думают ни о какой беде. На все пойдут, лишь бы им не разлучаться. Хотя бы век терпеть горе, но жить вместе…»
Так, да не так поступает самая истинная любовь. У ней нет своей воли, своего желания, своего счастья. Она живет другим и для другого… Да вот, всего лучше, я вам расскажу самую сущую правду, что не далеко было, а в нашем Харькове. Правда, было это не теперь; не знаю, водится ли еще где истинная любовь? А это происходило в старину, да именно было это. Может, есть еще старые люди, что подтвердят мои слова.
Хорош город Харьков: обширный, веселый, что церквей божьих, что господских палат, что казенных домов! Судебные места, школы всякие, и для мужчин, и для барышень; дом владыки, почта, тюремный замок[239]… батюшки! Каких-то домов в нем нет? Хорошие, да огромные, да все каменные, и крыши зеленою краской выкрашены… или колокольня среди города, какова? Когда хочешь ее верх увидеть, то прежде крепко надвинь шапку на голову, да тогда и поднимай голову, ищи – где увидишь верх с святым крестом; да и то смотри, что хоть шапка и не слетит, так сам чтоб не упал через спину… такая-то высокая наша колокольня! А сколько же в Харькове улиц, так батюшки мои! Длинные, прямые, есть и вымощенные; хоть в самую великую грязь – не опасно, не увязнешь, хоть и слабые быки будут. Так вот такой-то наш город!.. Я же говорю, что как бы встал кто-нибудь из дедов наших, что лет семьдесят как умер, так он и не узнал бы, что это такое и есть; не нашел бы, где самый город и где слободы, что при нем были гораздо за городом, как-то: Дмитровка, Гончаровка, Панасовка и прочие – он бы удивился, увидев, что те слободы стали в самом городе. При нем, вот только и города было, где собор, а против собора, где теперь суды и палаты, стоял дом полковника Квитки, у коего, в славном Полтавском году, на праздник Вознесения, обедал царь Петр. Лавок, и то деревянных, было ли всего с десяток, и наибогатейший купец был Моренко – и чего-то в его лавках не было! Был всякий товар купеческий, был и господский и для жен их; было кое-что и для простого народа. Полным именем был купец. За лавками тотчас городской вал и мимо сапожного ряду кругом к Лопани. В этой небольшой крепости было трое ворот: за лавками – «Деркачевская башта», в теперешнем сапожном ряду – «Протопопская», а третья – тотчас спускаясь от университета. Вот и весь город; а везде, где двориков несколько, и церковь; вот как на Подоле у Троицы, за Харьковом, за Лопанью. Тотчас за тою рекою, где теперь огромные и хорошие дома, там были озера, камышом поросшие, а туда далее вверх по реке стоял тогда господский дом, большой и красивый по-тогдашнему. То был дом пана Дунина… Гай, гай! Какая в том доме жила праведная душа, пани Дунинова! Старосветская барыня! Как бог не дал ей деточек, так она благодетельствовала чужим, да каким? Где прослышит самых беднейших сироточек, возьмет, как родная мать заботится о них, присматривает, ласкает, нежит, научит всему; мальчиков, по возрасте, отдаст в службу – смотри, щеголяет офицером; девушек же отдаст замуж и все за хороших людей. А когда умирала, так им и деревни свои отказала… Вот такая она была – Царство ей Небесное! Вот ее-то дом был красою не только за Лопанью, но и на весь город. Недавно еще сняли его. Там теперь новый базар.
А туда-туда подальше, к Холодной горе, слободы: Панасовка, Гончаровка, а потом и на бывшем тогда городском кладбище у церкви Димитрия начали селиться, и была Дмитровка.
Первый на Гончаровке поселился – как рассказывала мне очень древняя старушка; я было к ней захожу расспрашивать про старину, так говорила, что первый поселился какой-то Козьма гончар (горшечник); так вот от него, сынок (так она мне говорила), и прозвалась Гончаровка. А у него было три сына женатых и три невестки да четыре дочери. Да что же то за девки красивые были, так и сказать не можно! Таки точнёхонько, как картинки. А невестки, где-то их отец подбирал? Таки вот как одна: чернобровые, румяные, белолицые, словно цветочки. От них-то, сынок, и пошла Гончаровка и девки красивые на славу. Не было ни в самом городе, ни в сёлах нигде, ни между господами, ни между поповнами таких видных и красивых девок, как у нас, на Гончаровой. И бывало, когда какую девку захотят похвалит, то говорят:
– Какая красивая девка, словно с Гончаровки.
– Вот же и я, сынок, сама с Гончаровки, – говорит было старушка, и станет выправляться и губы облизывать, а уже было ей так что лет девяносто, – и я когда-то была девка не последняя на Гончаровке. Теперь только так что-то, после лихорадки ли или что, а то и за мною бегали офицеры, как еще стоял здесь граф Панин[240] и шел с войском отбивать Бендеры от турок[241].
Вот в ту-то пору, как Панин стоял в Харькове, то в самом город не было достаточно квартир, и только помещены были необходимые чиновники, и то не из высших: генералы не могли иметь хороших квартир, и Голенищев-Кутузов[242], отец прогнавшего из России французов, квартировал на Основе, в доме вдовы полковницы Квитки, в двух верстах от города.
Пришла весна. Около дня Евдокии (1-го марта) бугорки начали очищаться от снега, солнце сгоняло его, и днем было тепло. В праздничные дни весь народ из города выходил на Гончаровку. И как еще: сидельцы[243] запрут лавки, приказные оставят свою губернскую канцелярию и комиссарство, портные, сапожники, свитники, студенты коллегиумские (семинаристы) с своими инспекторами, а подчас и важные их учители; офицеры, и всякого рода чиновники, и молодые, и средних лет и постарше, все, кучами идут… куда же? На Гончаровку. А зачем? Смотреть, как там девки играют в хрещика, ворона, водят хоровод, кривой танец и другие игры. Может, где бы ближе им смотреть? Везде же весна, везде девки играют; так нет, на Гончаровку, все на Гончаровку! Нет нигде таких девок красивых, проворных, игривых, веселых, ловких, как на Гончаровке. На других не хотят и смотреть, не хотят и затрагивать.
Вот уже и город как расселился, какого народу в нем нет, а все гончаровские девки в славе… а через них и Гончаровка всем известна… А сколько там происходило разных разностей! Не один молодчик с ума сходил от чёрных бровей какой-нибудь Наталки! Не один франтик терялся от поволоки глазок Мелашки! Не один отцовский сын и все имущество свое отдал бы, и в работники пошел, лишь бы Татьяна полюбила его! Так нет же, не на таковских напали. Пожалуй, они все весёленькие, ласковые, игривые… а чуть не так подумаешь с нею обходиться, тотчас отворотилась, надулась, не смотрит; не трогай ее, она тебя не знает…
Я вырос в Харькове, был молод, так как мне не знать Гончаровки!
Нуте, будем свое рассказывать. Хороши звездочки на небе, но вечерняя красивее всех. Пока она сияет, только на нее одну смотришь, а до других дела нет. Хороши цветочки в садах, не наглядишься, не нарадуешься, смотря на них; но как зацветет пышная роза, так всех забудешь, все пройдешь без внимания, а только на нее смотришь, одной ее желаешь. Так в то время было на Гончарова: хороши, красивы, проворные девки играют в разные игры, хороводы водят, но одна между ними, как полная роза между маковым цветом, как вечерняя звездочка между всеми звездами… Чья ж она такая?
Жил на Гончаровке хозяин достаточный. Было у него и скота несколько, была земля и лес. Тот хозяин сам всем управлял, имел батраков и только и знал, что год от году все богател. Его хаты были с двумя трубами (признак богатого мужика): хата с комнатою, через сени, напротив, другая хата. А в дворе у него, чего только не было! И сарай для скотины, и клевы, и амбары, и погреба… а что в них было? Не солгавши можно сказать, что у иного господина и в половину не было столько имущества, сколько было у этого человека. Войдите же в его хату, так там-то было хорошо да прехорошо! В почетном углу (на покути), по всем стенам, все святые иконы, и все хорошей работы, все Борисовских иконописцев[244]; большие и средственные[245]. Все иконы украшены были разными цветами: когда летом, так настоящими, а зимою, деланными из цветных шпалер[246]; пред иконами, от потолка, на шелковинках висели, сделанные также из шпалер, голуби; да как искусно были сделаны! Такие настоящие, как живые. Кто же-то их так делал? Уж не кто же другой, как Галочка, дочь хозяйская… Что то за девка была! Чего она не умела? Шить ли всякую работу, вышивать ли что или какое-нибудь дело сделать, все знала решительно; и уже когда что сработает, так точно, будто золотыми руками.
Алексей Таранец, этот хозяин, на беду свою похоронил жену ещё в молодости; и как у него осталась только одна дочечка, сироточка, эта Галочка, так он, жалея свое дитя, ни за что не хотел в другой раз жениться, потому что как бы ни была добра другая жена, а все для Галочки не будет родная мать, а мачеха: сироте не будет от нее добра, да ещё из-за своих детей, хоть и не желая, иногда невольно обидит ее. Как же Галочке было тогда не более девяти лет и уже видно было, что дитя будет добронравное, то он и придумал отдать ее для учения к монахиням, в Хорошевский монастырь, за 15 верст от Харькова. Там пробыла она до возраста и научилась всему доброму. Кроме того, что знала все приличное и нужное девушке, выучилась хорошо молиться Богу, стоять в церкви со страхом, подавать бедным, отца почитать, старость уважать и со всяким обходиться учтиво и кому как пристойно отвечать. Как бы ее воля, научилась бы и грамоте, так тогда не в обычае было, чтоб девушка была грамотная; тогда и самые важнейшие и богатейшие барышни не умели и не учились читать, потому что это им не нужно было. И Алексей, отдавал Галочку к монахиням, просил их не учить ее грамоте. «Не девичье дело, – так он говорил, – грамоту знать; есть для них другие занятия. Лишь бы была богобоязлива, а то и я прочитаю ей из Писания». Алексей умел читать.
Через это Галочка и не выучилась читать. Однако же, то украдкой, то у молодых послушниц расспрашивая, то прислушиваясь, кое-что переняла и кое-какое слово, легонькое, по складам сложить и по верхам сказать могла и тем удивляла потом подруг своих. Была очень разумна: что ни увидит, все переймет, и каждого, кто у ней чего спросит, научит и расскажет. В разговорах была скромна: не очень было поспешит с словом; когда же что скажет, то все к делу, все умно и кстати.
Алексей, отец ее, так тот очень грамотен был; за дьячка хоть где мог управиться. Имел свою Четь-Минею[247] и все было читает ее. Любил, пригласивши дьячка, говорить с ним из Писания; но как больше читал, нежели пан дьяк, то и знал больше, нежели он. А оттого, часто, как сойдутся, и говоривши иного, и заспорят, и долго продолжают диспут то о Гоге и Магоге[248], то о Мельхиседеке[249], то об Иове[250]; тот разумеет одно, а другой отвечает противное, и долго не ладят. Галочка, как услышит их разгорячившихся, вмешается в спор их и скажет по справедливости, не потворствуя и отцу. Тот хоть, бывало, и рассердится, что дочь не по его мыслям говорит, но, раздумав, скажет: «Правда твоя, Галочка! Что-то как бы ты мальчиком была, я б тебя дьячком поставил!»
– Не мудрости требуется в дьячковстве, – прикашливая скажет дьячок, – но паче потребна сладкогласная гортань и крепкое знание устава и все напевы догматиков и подобных.
– Да уже справились бы за вас, – скажет было Алексей да и попотчивает дьячка; то он и усмирится.
[239] Тюремный замок. – Имеется в виду каторжная тюрьма, находившаяся в Харькове, на Холодной горе. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[240] Панин Петр Иванович (1721–1789) – генерал-аншеф, видный военачальник. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[241] …шел с войском отбивать Бендеры от турок. – Речь идет о событиях русско-турецкой войны в конце XVIII века, когда войска, руководимые Паниным, взяли город Бендеры. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[242] Голенищев-Кутузов Илларион Матвеевич (1717–1784) – генерал-поручик, сенатор. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[243] Сиделец — приказчик в магазине, лавке. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[244] Борисовские иконописцы — иконописцы, жившие и работавшие в Харькове. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[245] Средственные — посредственные. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[246] Шпалеры – специальный щит млм решетка, по которым вьется растение. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[247] Четьи-Минеи – книги для чтения на каждый день месяца, содержавшие преимущественно жития святых. Здесь речь идет о «Книге житий святых» Димитрия Ростовского (1684–1705). (Прим. Л. Г. Фризмана)
[248] Гог и Магог — в христианской и иудейской мифологии воинствующие антагонисты. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[249] Мельхисидек – общесемитское божество. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[250] Иов – в иудаистических и христианских преданиях страдающий праведник, испытываемый сатаной. (Прим. Л. Г. Фризмана)