«Что за разумное дитя! молод человек, но какой приятный. Я бы с ним век жил».
И с тем пошел домой.
Вскоре за ним пришла и Галочка; и разделась ли, прибрала ли все свое или и не успела, а тут же и спрашивает:
– Что это за пан такой сидел с вами, пан-отче?
– Это такой пан, доня, что благодать Господня! Я никого не видел простее, как он. Не гордый; таки сам, своими руками, взял и посадил меня подле себя. И что то за преумные разговоры говорил! Повек того не забуду. Обещался и в будущее воскресенье выйти ко мне. Говорит, что ему со мною будто бы весело было.
Кажется, так, что Галочка, услышавши, что этот офицер в то воскресенье придет, как будто немного покраснела, так, на одну минуточку; а потом и сказала:
– Видно, что все разумное говорил, потому что на нас и не смотрел; и, хотя я два раза проводила «кривой танец» подле самих вас, да он и не взглянул ни разу.
– Ему не до вас было. Он мне в ту пору рассказывал, что не солнце ходит, а земля обходит вокруг его.
– Вот что! – удивляясь, сказала Галочка.
– Э! Такие ли он премудрости рассказывал? Вот кабы ты послушала его. Галочка – кто ее знает – устала ли она, играя с подругами, или что, а уже во весь вечер не такая веселенькая была, как всегда. Все больше молчала. А как легла спать, то вздохнула и подумала:
«Отчего это паны красивее, нежели простой народ?..» Как это было около «тёплого Алексея», т. е. 17 марта, так утро было прелестное: солнышко сияло и согревало весь мир; березки начинали распускаться, травка зеленела, и в саду Алексеевом пролески (подснежники) цвели… так было хорошо, так хорошо, что дух радовался. Галочка встала веселенькая, румяная и, казалось, была еще красивее. Управясь по хозяйству и садясь за работу, сосчитала, сколько дней остается к тому воскресенью… Это, конечно, с тем, что успеет ли окончить свою работу… однако, считая дни, как сказала: «Субботонька, а там и неде…» – так опять что-то зарумянилась немножко и как будто улыбнулась, махнула ручкою и скорее села за работу.
– Таточка-голубчик! – спросила Галочка отца, как он, управивши работников, вошел к ней. – Я все думаю и не могу надивиться. Как таки можно, что будто солнце стоит, а земля ходит? Это, я думаю, панские выдумки.
– Нет, доня, совсем не выдумки; оно так и есть. Вот как мне вчера офицер рассказывал…
Тута Галочке что-то очень весело стало на сердце… верно, она обрадовалась тому, что услышит, как все идет в свете?.. Может.
Отец ей много рассказывал, что слышал от офицера, кончил тем, что разумнее человека он еще и не видел. Галочка же только и сказала ему в ответ: «Эге!» – а то все внимательно слушала и каждое слово заприметила… жалела только, что некому ей рассказать всего того, что офицер говорил отцу.
В среду Галочка вздохнула и подумала: «Как эта неделя долго идет! Сколько уже дней, а еще все только середа; до воскресенья еще…» И опять она закраснелась.
В субботу Алексей поспешно вошел в хату и говорит:
– Знаешь, Галочка, что я надумал? Офицер совсем не пышный и вовсе не гордый. Завтра зазову его к нам полдничать.
Галочка так и оторопела! Думает… и не знает, что… проговорить, и не помнит себя…
Опять отец спросил ее:
– Хорошо ли это будет? Как ты думаешь?
– Оно бы то, пожалуй, хорошо, – едва проговорила Галочка. – Так смотрите же того, пойдет ли он к нам, к простым мужикам?.
– О! я знаю, что пойдет, – сказал Алексей. – Когда даже посадил меня возле себя и говорил преласково, так такой не откажется от усердной хлеба-соли. Да и что ж? Соберемся, приготовимся; а не придет, как хочет.
– А что же мы ему приготовим? У нас панского ничего нет, да и не знаем, что для них и надобно.
– Глупа ты, душка! Разве не одинаковы хлеб-соль бог дает, что пану, что всякому человеку? Чего тут разбирать? Что есть, то и подадим. Мы не паны; и он знает, что у нас панского ничего нет. Да не беспокойся ни о чем, я поставлю все. Ты пойдешь себе на улицу играть, а я покличу Домаху, та была у попа работницею и знает кое-что, как сготовить и сварить на панский вкус. Не беспокойся ни о чем.
Как же Галочке, бывши хозяйкою, да не беспокоиться? Работу свою прибрала, говоря: «Уже не к чему начинать вышивать цветки; уже субботонька. Я лучше наделаю цветов с шпалер, да уберу святые иконы. Вот и голуби уже стары, надо новеньких наделать… да и печь, видишь, как осыпалась».
Вот и покликала тотчас работницу и велела печь вновь оправить везде. Печь же была из зеленых водолажских кафелей да на спаях красною глиною смазана: «Так-так было хорошо, что не то что».
Работница печь оправляет; работник землею пол, где выбито, ровняет; а Галочка вяжет из шпалер цветки; да каких умела, каких знала, самых лучших наделала и вновь сделанных голубков привесила… а сама все мыслями беспокоится:
«Когда бы же хорошей рыбки приготовили!.. Кто-то у них будет покупать? Что-то как бы мне воля: хоть и далеко в город, я сама пошла бы на базар и купила бы такой, какой бы знала… чтоб не стыдно было!..»
Вот в воскресенье пообедали ли на скорую руку или нет, тотчас Галочка вымела «великую хату», повесила на колышке чистый рушник – долгий, да предолгий, да искусно вышитый всякими узорами. Накурила ладаном крепко и заперла хату, чтобы не выдыхалось пока… в комнате стала наряжаться… и как-то убралась! Хорошо, да прехорошо! Дорогого ничего не надевала, так, лучше только от простенького; да как же это все на ней было мило, прилично, красиво, словно как картинка… Пора ли не пора собираться, она уже и выбежала… бежит улицею и к земле не дотрагивается, словно пух ветерком двигается… На душе же ее что-то ей невесело! Добежала… и девушек нет на месте ещё ни одной!.. Глядь!.. и на колоде не сидит… да, отец… он еще не вышел. Кроме только что с десяток кое-каких приплелось и в стороне ожидают сбора девок.