– Следует же, Лукьянович, что Назарова сказка осьмидушная, – сказал один из стариков, у кого была сказка десятидушная.
– Говори, голова, осьмидушная! Так, когда же семь не стоят ничего доброго: старик, да калека, немощные, да маленькие. Вот такая сказка!
Так говорил Захарий, всё-таки думая, что он их переспорит. Как же подняли все крик в один голос:
– А нам что за нужда! Нам велят. Вот сказка большая, и бери с Назара…
– Так вывезите же меня прежде всего, за живота, вот туда, в провал, чтоб я не терпел беды и не видел бы, как моя кровь, мои болящие сыновья, да маленькие внуки, будут страдать и пухнуть от голоду и умирать не своею смертью!
Так говорил, горько плача, Назар, отец Терешков. Потом как бросится перед ними на колени, упал к ногам головы и богатейших стариков, каждому целует ноги и жалобно просит:
– Не осиротите моей старости! Не отрезывайте у меня правой руки! Хвалю Бога, пять сыновей имею; да что же с них, когда они немощные, не смогут, не пропитают и себя, не то чтобы меня, с калекою и со внуками! Вы будете душегубцы и мои, и вот этих сирот…
– Батюшки, голубчики! – отозвалась жена Терешкова, вбежав в ратушу, как бы не в своем уме. Маленькую девчонку на руках несла, а двух мальчиков, один по осьмому, а другой по седьмому году, ввела за собой и бросилась к ногам стариков; а на нее глядя, и мальчики приняли да жалко плачут, а женщина просит:
– Батюшки, голубчики, соколики! Громада честная, и ты, пан голова! Что это вы хотите со мною сделать? На что мне свет завязываете? Лучше разом побейте вот этих детей! Куда я с ними денусь? Кто их пропитает и на разум наставит? Кто отца старого прокормит, и кто оплатит за него подати? Сыны? Так тот калека, а те – от ветру валятся; а эти, маленькие крошки, что только свет божий начали разуметь, да уже пришлось им и горе терпеть! Прошу и молю вас: лучше мне смерти причините, а мужа оставьте: он их пропитает и лучше присмотрит, чем я. Да знаю, что и я скоро свалюсь… Не грех ли вам тогда будет? Боитесь ли вы Бога милосердного? Вспомните, что и вам надо умирать! Как вы будете отвечать, что столько душ разом погубляете…
И что-то, господи милостивый! – как-то она жалобно просила, да горько, от сердца, плакала!.. А тут с другой стороны, старый, седой, как молоко, человек, от горя совсем изнемогший, тоже на коленях стоит и землю смочил слезами, да просит, как женщина за плачем переставала говорить. А тут мальчики себе знай кланяются в ноги да тоже просят; старшенький говорит:
– Не берите у нас тату! Мы пропадем без него, и мать, и дедуся!.. Пускай я выросту, так я пойду за него…
А меньший перервал его и говорит, пришептывая как дитя:
– Пока еще братец вырастет, я теперь охотою пойду в москали, только тату отпустите.
И много там такого было, что рассказывать душа болит. А старики что? Таки ничего. Сидят себе надувшись, да палочками землю ковыряют, и не очувствуются, потому что как Терешка освободить, так должно будет из них у кого из семьи рекрута назначить. Что им за дело? Хотя всю семью погубить, лишь бы своих защитить.
Как вот голова не вытерпел; видно, печенки под сердце подступили и ему крепко уже хотелось обедать; вот он и закомандовал:
– Да полно же, полно! И до вечера всего не переслушаешь. Десятские! берите Терешка!
Господи милостивый! Старый Назар так и упал бесчувственный; жена как бросится на Терешка, так и обвилась около него и уже кричит, а не плачет. Сыночки цепляются за отца, выхватывают от десятских его руки, ноги, всего его заслоняют, десятские безжалостно их отпихивают, хотят Терешку связать руки… Плач, крик, рыдание!.. страсть одна!
Костя стоял особо от всех да только смотрел на все, что тут творится, а сам бледен как полотно… Видит, что всему конец; перекрестился, подошел к Терешку и, одним взмахом руки далеко отшвырнув от него десятских, взял его за руку и, отдавая жене, сказал:
– Возьми, сестра, детского отца. Живите себе! А сам подошел к управляющему голове и сказал:
– Я иду за него охотою: отпустите его!..
Да с тем словом бросился к ногам Захария, обнял их крепко и твердым голосом сказал:
– Отец мой родной! Не помешай мне в этом деле!.. Благослови меня на новую жизнь!
– Что… что это ты, сын, задумал?.. – едва ли мог проговорить Захарий, да, не могши устоять, присел на лавку.
– Хочу долг свой отдать, – сказал Костя также бодро, – как вы меня пожалели, от видимой смерти освободили, так я теперь хочу их защитить. Иду за него охотою служить Богу и государю. Не препятствуй мне, тата; благослови меня.
– На то же ли я тебя призрел и вскормил, чтобы ты меня, при старости, на краю гроба, покинул без всякой помощи, как былинку в поле, на все горести и печали? – говорил Захарий и плакал.
Какой бы бесчувственный мог равнодушно смотреть на старика, от истинной горести плачущего кровавыми слезами?.. Из-за таких слез Захарий еще говорил:
– Взгляни на Бога! Побойся его и за то добро, которое я, может, думал сделать тебе, не отдавая нестерпимым горям! Ты меня живого кладешь в могилу! Ты мое сердце рвешь на части!.. Грех тебе!
– Нет мне, тата, никакого греха.
Так говорил во весь голос Костя. Старики же все так и обступили их, и слушают, что с них будет. Терешко же стоит словно деревянный, не понимая ничего, что делается тут. Жена его упала перед образами на колени и мальчиков своих поставила; и, не зная, чего ей желать, только смотрит на святые иконы и не может выговорить ни слова. Мальчики, тоже не зная, что делать, кладут себе поклоны!
Ангелы святые верно здесь летали и радовались, видя тут происходящее!