Когда Алексей взял из монастыря свою Галочку, то дух его не нарадовался, видя разум ее и что научена всякому делу нужному и хорошо хозяйничала в доме. Часто благодарил себе, что не женился в другой раз. «Не было бы, – рассуждал он, – и такого порядка в хозяйстве; а может быть, мачеха, какая бы случилась, загрызла б мою Галочку, утеху мою, радость мою и счастье».
Души не слышал Алексей, так любил свою дочечку и заботился для нее обо всем. Хотя она ничего для себя не желала, так отец все ей доставлял.
Каждый раз, что продаст привезенный товар, приобретет что, то тут же и купит ей обнов, чего только вздумать можно и что только есть лучшего. Какие были у ней плахты, запаски и другие убранства! Много было такого, что из самого Шлёнска (Гданьска) привезено[251]. Намисто с привешенными червонцами, серебренные кресты всяких величин, дукаты, медали золотые, нитки дорогих янтарей… да чего у нее не было? Хотя и сама очень тонко пряла, но и в простой день другой рубашки не вздевала, как с ивановского полотна; а на голове, вместо лент, каждый божий день повязывала золотую сетку. Так отец приказывал ей, чтоб она наряжалась.
– Я для тебя, – говорит, – ничего не жалею, не жалей же и ты ничего. Благодарение Богу, приобрел довольно, не переносишь всего за весь свой век. Одно сносишь, десять поставлю. Пускай мое дитя всем будет видима.
Три или четыре очень огромных сундука, и все на колесах, полнехоньки наложены были всяким добром, кроме постели и подушек, что лежали в кладовых, ожидая своего часа… а час все не приходил.
Сколько-то перебывало и старост по обряду, и так присланных людей для переговоров, чтоб высватать Галочку! Каждый день женихи, один за другим, являлись. Гончаровские парубки, видя раз – и десять раз, что не то, перестали и думать получить ее. Пробовали счастья и городские, и деревенские; и из каких-то сел не было! со всех мест, даже из Водолаги, и туда слух про Галочку прошел, со всех мест присылали сватов. А какие хорошие люди были! Про свитников и говорить не будем, ни про сапожников; на их предложения Галочка только было улыбнется да губкою мигнет – так такие женихи почешут затылок и уйдут не оглядываясь. Такая же честь была и хлебопашцам, хотя бы и один он сын был у отца; она не очень на них смотрела. Пробовали мещане и купцы; являлись поповичи, так и попадьёй не хотела быть. Да что говорить: приезжали и такие, что, кроме всякого во всём достатке, имели свои винокурни и выгодно сбывали горелку, так и таким Галочка было поблагодарит за их беспокойство и скажет приветливо:
– Что же мне, люди честные, делать, когда ваши женихи мне не по натуре. Отец только и знал, что встречал и провожал сватов; и от него всем был один ответ: «Как дочь захочет. Я не принуждаю ее; отдал ей на волю». И точно так было; он сказал ей прежде всего:
– За кого моя доня пожелает, тот и мой зять будет – хотя бы за самого беднейшего, лишь бы тебе был любезен. Хвалю Бога: имущества и всякого добра у тебя столько, что и на десять век станет, лишь бы жилось. Выбирай сама, кто тебе по сердцу, и скажи мне: придется ли тебя на сторону отдать или зятя к себе принять, мне все равно, я везде за тобой пойду.
Вот потому-то Галочка и не шла ни за кого, что никто не приходил ей по сердцу, ожидала своего. А ожидая, не унывала; потому что знала, что когда-нибудь встретится же ей такой, кого она изберет. И до того времени гуляла с подружками, как птичка в воздухе, была весела, как майский день, игрива, как ветерок между цветочками, ко всякому приветлива, как красная весна, вежлива со всеми, как барышня, а работящая как пчелка; и как та работает все мед, так и у Галочки всякая работа была на пользу и на выгоду. Через всю неделю, в будни, никто ее не увидит нигде, и даже с подругами-девками или с молодцами она не видалась: все за работою да по хозяйству; целый день рук непокладывала. Не видно было ее ни на улице, как обыкновенно девки по вечерам собираются да песни поют, и на вечерницы никогда не ходила; а вот уже на игрищах, летом на Купала, весною, в Великий пост в хороводе, в ворона, в хрещика, тут она рада была играть с подругами и говорила:
– Это днем и при всех людях. Все видят, что я делаю, как играю, и никто обо мне ничего не подумает.
Та к потому-то весь Харьковский мир, с полудня, в праздничные дни собирался на Гончаровку, потому что тут всякий, наверное, надеялся увидеть ее, и кроме того нигде нельзя было встретить ее. И сколько-то соберется народа на Гончаровской улице! Молодые панычи особо кучею ходят и выбирают, что, когда Галочка поведет «кривой танец», так чтоб прошла мимо них; хоть бы нам посмотреть на Галочку, и того довольно для них. Купцы забыли свои лавки, и вместо того, чтоб рассчитывать, какие, на чем и сколько барышей взять, знай смотрят на Галочку и рассчитывают, как бы это так, чтобы она приятно и весело глянула на них. А там приказные[252], что и сами охотники с других денежки лупить, а тут они бы что-нибудь дали за то, чтоб хоть постоять подле Галочки. А уже про сапожников, портных и про других парубков и говорить нечего: стоят поодаль и только облизываются. Да не только что те, и риторы и философы кучею прибредут с своими инспекторами, что уже ходят в долгополых халатах и с заплетёнными косами; такой стоит да только чмокает, поглядывая на такую девушку… О, что б то он делал!
И хочется-то ему занять ее, но не смеет и стыдится. Вот и научает другого, подле себя стоящего, и говорит: «Домине Кутиевский! как будет Галочка бежать мимо меня, то пихнете меня к ней, будто я нечаянно затрогал ее». Так что ж? домине Кутиевский пихнет, домине Брюхановский покатится, зацепит Галочку, а та проворно увернется, как муха отлетит; то тут домине и «плюхентус в грязентус и замараешь свою мордентус». Это будто б по латыни, как они незнающих обманывают. Не поженихался нимало, а только насмешил собою других. О, чтоб вас с учеными! Они ничего путем не сделают.
Да, когда правду сказать, так сколько там ни было всякого народа, так никто не обратил на себя Галочкиного внимания – хоть бы кто из купцов, мещан, со всяких панычей, да хоть бы и из самых офицеров, что и сами по себе бойки: ты ему слово, а он десять отпустит. Лишь только выйдет Галочка на площадь, где у них игры, окинула глазами всех собравшихся, уже она и знает, как и пробежать мимо их, чтоб не дать на себя и насмотреться. Только добегает до какой кучи, где она знает, что на нее пристальнее смотрят, тут она опустит в землю глаза… а что за глаза были! как есть спелый терн-ягодка; да так везде и бегают, даже сияют; и не ел бы и не пил ничего, все бы в них смотрел; потому что, смотря в них, так хорошо, так весело, что не только рассказать не можно, но и сам себя не помнишь от какой-то радости. Всматривайся же в эти глаза, так она тотчас и опустит свои чёрные длинные ресницы, и сквозь них глазки ее, словно звездочки, так и блестят. И то румяная, а то еще покраснеет, как прилично скромной девушке, из уважения к тому, перед кем стоит и с кем говорит, так-так хороша, такая красивая, что и рассказать не можно. Когда видел кто, как иногда зимою заря погорит да краснеет, что даже на снегу отдает; вот такая станет и Галочка, и лишь добегает до такого, что уже знает, что хоть словом затронет ее, как раз тут и отворотилась спросить о чем-нибудь подружку. Так тут опять беда! Хоть не увидишь красивого лица ее, так увидишь беленькую ее шею, которая от чёрных бархаток, что дукаты привешены, еще красивее кажется, так бы и бросился целовать такую прелестную шейку!..
Затронь же ее словом, спроси о чем-нибудь. Тотчас глянет из-под своих ресниц, уже и догадалась, с какими мыслями спрашивают ее, то и ответ сходный даст. Когда почтенный, важный человек спрашивает ее о деле, она тотчас, поклоняясь, скажет, что должно, да тихо, скромно, приятно, словно чижик пропоет; да учтиво, да так разумно, что иной и грамотный так не сложит. Пускай же кто с дурною мыслью да спросит ее хоть о чем-нибудь; так тут она взглянет на него, словно королевна; и не говоря ничего, и только губку приподнявши кверху, как будто улыбнется, то спрашивавший и остался как обваренный: покраснеет от стыда как рак, не зная, куда глядеть, станет прятаться за людей, чтобы его уже и не видели.
Такая-то была Галочка Таранцивна, на славу, не только Гончаровке, но и всему Харькову краса. Слава о ней далеко шла, и песни на нее были сложены, коими выхвалялась и красота, и разум, и поведение ее. Спросите на Гончаровке; там еще помнят, как рассказывали старые люди про нее и какая постигла ее судьба.
Уже было ей лет около двадцати… да, наверное. С сотню передавала она женихам тыкв, в отказ на сватовство их; но все еще не выбрала себе парня… Вот пришел же и ее час!..
Галочкин отец, когда девки и Галочка его играют на улице и все пришедшие смотрят на них, он, бывало, выйдет и сядет с кем-либо из приятелей на колоде, тут же под плетнем лежащей, и разговаривают, о чем им на мысль придет.
В один день так он сидел задумавшись; как вот – офицер идет и прямо к нему, да и сел близ самого Алексея. Тот, как прилично, тотчас встал, поклонился учтиво и хотел отойти подальше, потому что не прилично было мужику ровняться с благородным человеком; но офицер удержал его за руку и сказал просто: «А куда ты, человек добрый, встаешь! сиди».
– О нет, – опять поклоняясь, сказал Алексей, – нам не прилично ровняться с вами; мы и постоим…
– Вот так еще! Так это я согнал тебя? Я этого вовсе не хочу. Садись же, сделай милость; а то и я встану и пойду отсюда. Чего тебе церемониться? Разве не все равно? И ты человек, и я человек, все мы Божие создания…
– Как это можно? Вы-таки ваше благородие, а я…
– Я офицер перед солдатами на ученье, а ты здесь хозяин и летами старее меня. Садись же, садись.
Да говоря так, и притянул к себе Алексея, и, хотя насильно, но посадил его при всех, на той же колоде, и также близко себя; тут и начал с Алексеем приятельски разговаривать.
Сперва Алексей мешался: не смел с таким лицом свободно говорить; но далее-далее, видя, что офицер очень снисходителен, и хотя молод, но разумные речи ведет, осмелился и стал, словно с равным себе, говорить свободно. Офицер расспрашивал его, где живет, чем промышляет, и потом много рассказывал ему своего.
Алексею так понравился офицер, что только бы и слушал его разумные слова. Когда же офицер встал, чтоб идти домой, потому что народ начал уже расходиться, то Алексей даже не вытерпел и сказал:
– Будьте ласковы, ваше благородие, приходите сюда и в то воскресенье. Я что-то вас очень полюбил и все бы вас слушал. Пожалуйте приходите…
– Приду, человек добрый, непременно приду. Видишь, весь город сходится смотреть на вашу Галочку, так и я за людьми пришел, хотел увидеть ее, да как заговорился с тобою, а ее и не приметил.
Алексей усмехнулся и не сказал, что ему Галочка. А офицер, уходя, еще примолвил:
– Будь же, приятель, на этом месте и сиди на этой колоде, чтобы я тебя тотчас отыскал. Мне с тобою весело было. Прощай!
– Идите здоровы, ваше благородие! – поклонившись, сказал Алексей и долго еще, смотря вслед за офицером, думал:
[251] …из самого Шлёнска (Гданьска) привезено. – Польский город, где проходили большие ярмарки, откуда украинцы привозили промышленные товары. (Прим. Л. Г. Фризмана)
[252] Приказный — чиновник, служащий в приказе, – учреждении, ведавшем отдельной отраслью управления. (Прим. Л. Г. Фризмана)