Иван Иванович. Чтоб он не дождал и волосом у меня попользоваться! Не мешай он только своего волшебства, я бы его как раз схватил! Против колдовства, конечно, сила человеческая ничего не может. Вот как и там, что ключница рассказывает: схватили, было, всех и заперли; так поди же с колдуном! И в городе всякий раз городничиха поймала бы его; явится, каналья, и объявит – я, говорит, Гаркуша; бросятся все, крик, гам, тревога; а он тут же кошкою, собакою или невидимкою промежду народом и скроется. Нарочно дразнит городничиху, в разных видах является; раз скотарем, и гнал скот через город. Идет и говорит: «Скажите пани городничевой, пусть ловит меня, я Гаркуша; а не то я сам побываю к ней». Пока сюда-туда, пока соберутся, а он и вышел из города, а если и станут преследовать, так он за волшебство. (С жаром.) Нет, не употребляй он волшебства, я гунстват[336] буду, когда бы его сразу не поймал. Уж я не дал бы себя так дурачить, как наш городничий или городничиха.
Марфа Петровна. Ох, Иван Иванович! не накликайте на себя беды. Цур ему! Чтоб не было и с вами – сохрани нас Бог! – того же, что с одним кем-то, не знаю, и где это было, и того не знаю, а только мне рассказывал кто-то, не помню; так, говорит, хвалился – я сякого-такого Гаркушу поймаю, я ему то и то сделаю. Ну, и ничего. Вдруг приходит нищий, а тот-то, что хвалился на Гаркушу, и вышел к нему и стал разговаривать. Тут, должно думать, нищий что-нибудь сделал, потому, что тот, что хвалился, вдруг исчез, невидимкою стал. (При сем Иван Иванович весь в лице изменился и сотворил крестное знамение.) Вот, ей-богу, не лгу! Невидим и невидим. С ним жена и дети разговаривают и все, а его не видят. Плачет, сердечный, что навек погиб! Так я против того, Иван Иванович, говорю, что не раздражайте его похвалками на него.
Иван Иванович. Конечно, что его затрагивать! Но при случае не лишнее и пригрозить; вот как и сегодня случилось мне с ним встретиться…
Марфа Петровна. Как, душечка! Вы с ним встречались?
Иван Иванович. Встречался – и ничего.
Марфа Петровна. Как же это? Расскажите.
Иван Иванович (хвастливо). Вот, еду дорогою, смотрю – он идет в виде чумака. Я таки немного струхнул, как пришла мне мысль: не Гаркуша ли это? да скорее за ружье, что всегда со мною. Оно не заряжено, но нужды нет, я его начал оправлять. Подъезжаю, смотрю, он точнехонько!
Марфа Петровна (в большом испуге). Что же он вам?
Иван Иванович. Ничего. Видит, что у меня ружье, и ничего; снял шапку, поклонился и идет своею дорогою. Я тоже поехал и думаю: «Вот как вас надобно учить! О, если бы я был городничий!»
Марфа Петровна. Скажите же мне на милость, разве вы его видали прежде когда?
Иван Иванович. Никогда не видал, но хоть где узнаю. Городничиха так живо описала все его приметы, что нельзя не узнать. Да и зла же она на него!
Слуга. Какой-то барин к вам пришел.
Иван Иванович. Барин? Пришел?
Слуга. Да, пешком пришел.
Иван Иванович. Знакомой или незнакомой?
Слуга. Так что больше незнакомой.
Иван Иванович. Отоприте же гостиную и свечу зажгите. Проведи туда его, а мне подайте сюртук.
Вошел гость лет сорока с небольшим, лицо смуглое, загорелое, запекшееся на солнечном жару; волосы на голове подстрижены, как обыкновенно в то время у малороссиян; усы широкие, густые, черные; глаза быстроглядящие и проницательные; одет в малороссийское платье, скромное, т. е. темного сукна и без блестящих выкладок; рукава верхней черкески не закинуты назад, но вздеты на руки. Один только обыкновенный нож на цепочке за поясом, как должно, и никакого больше оружия, т. е. сабли при боку, пистолетов за поясом, по обычаю дорожных, ничего этого не было.
Хозяин встречает его.
Гость голосом чистым, звонким, приятным говорит свободно, без замешательства, свойственного при первом знакомстве: «Не откажите, почтенный хозяин, в странноприимстве заезжему человеку и великодушно извините грубость его, что он беспокоит вас собою».
Иван Иванович. А кого имею удовольствие видеть у себя в доме? Позвольте узнать.
Гость. Проезжий из-за Новгорода-Северска; имею там именьице, а потому и дела. Еду в Киев или в Чернигов приискать благонадежного и искусного поверенного. Коли желаете знать даже до моего мизерного имени, то я Роман Степанов сын Гоневский.
Иван Иванович. Фамилия мною малослышанная, но нужды мало: прошу присесть. (После некоторых церемонностей гость садится. По приемам его видно, что ему известно светское лучшее обращение.) Чем могу служить вам?
Гость. Благосклонным вашим приемом. Проезжая вашу деревню и узнав, что далек переезд до ближнего селения, я решился здесь ночевать. Но, остановясь, признательно вам доложу, скука взяла меня смертная! Не имея с кем слово сказать и даже никакой книги, я не знал, что и делать. Узнав же о доброте души вашей, что вы не отринете странного, решился быть дерзким и, явясь у вас персонально, просить позволения провести с вами вечер в приятной беседе и сократить время.
Иван Иванович. Очень много благодарен, что и мне доставили удовольствие (и проч., и проч., как следует между двумя знакомящимися).
Разговор переходил из материи в материю: о дороге, о погоде, о урожае, о местных происшествиях. Гость говорил приятно, рассуждал здраво, доказывал сильно, пересказывал виденное где или слышанное от кого твердо, несбивчиво; называл правительственные лица, как давно и хорошо ему знакомые; из действий их пересказывал некоторые черты и одобрял их или находил что неполным. После чаю, коего гость, как после дороги, выпил три чашки, вошла Марфа Петровна; гость знакомился с нею, извинялся еще сильнее, нежели пред Иваном Ивановичем, в нанесенном беспокойстве и примолвил: «Бог приведет, и я могу в чем-нибудь быть полезным вам».
Неприметно, без всякого наклонения со стороны гостя, разговор склонился на Гаркушу; гость любопытствовал знать о нем, и хозяин со всем красноречием принялся описывать деяния его, основанные на пересказах ключницы и всех ей подобных. Марфа Петровна пересказывала все жестокости и тиранства, какие делает Гаркуша над богатыми, выманивая у них деньги. Все это с подробным описанием, у кого именно жилы мотали, с кого кожу содрали, кого на угольях прижаривали, подтверждала она уверением ключницы, кухарки, огородницы и других, столько же доверие заслуживающих лиц, слышавших все подробности в ближних селениях от неизвестных им людей.
Гость (выслушивая все со вниманием, смотрел на рассказывающих с прискорбием, опустив голову; потом, вздохнув, сказал тихо). Ессе judicia hominum! Ессе quanti pendunt facta nostra! (Вот суждения людские! Вот оценка делам нашим!) Потом встал, походил и, обратясь к хозяевам, сказал: «Как жаль, что люди, не вникнув в намерения человека, судят его по поступкам, также не понявши и не исследовавши причин, заставляющих так действовать, осуждают его по первой достигшей к ним молве и, чтобы больше сделать ее справедливою, прибавляют из своего воображения и приписывают то, чего злословимый ими человек не мог бы и помыслить!
Так-то пересуживаются людьми все благороднейшие предприятия человеческие! Что же, если я вам скажу, что это все на Гаркушу клевета? Если я знаю достоверно, что он не пролил ни одной капли крови, а тем более не убил никого? Знаю из самых достоверных источников… и слышал от испытавших то людей, что он не только не имеет в виду корысти, но помогает бедным, поправляет состояние разорившихся от несчастных случаев… Вы сами, узнав короче Гаркушу, перемените о нем мысли…»
Марфа Петровна (вскрикнула и начала креститься). Сохрани нас, Мати Божия, от всякого на него воззрения! Хоть бы на виселицу вели этого харцыза, не пошла бы на него смотреть, ей-богу бы не пошла, радовалась бы, а не пошла.
[336] Гунстват – негодяй, каналья (искаж. от нем. Hundswut – бешеная собака). (Прим. Л. Г. Фризмана)