Судья вполголоса закричал городничему: «К подножке! Идите к подножке!.. Там должно встретить…»
Городничий опрометью бросился с крыльца к карете, зацепился за шпагу и чуть было не упал.
Из кареты показался генерал… на пышном плаще блестящая звезда; на голове, сверх колпака, шелковая стеганая шапочка; щека подвязана белым платком. Лицо чистое, белое, румяное; заметны морщины, как у человека лет за шестьдесят. Из-под колпака висели развитые пукли седых волос. Он вылезал медленно, потому что одна нога была окутана и обвязана; он с трудом двигал ее.
Адъютант и первый слуга взвели генерала на крыльцо; городничий подал рапорт и донес о благополучии в городе и пошел вперед, указывая дорогу. Адъютант с слугою воротился к карете, приказывал дать ямщикам на водку знатно, отвязать только постель его превосходительства и больше ничего; лошадей не отпускать, потому что завтра чуть свет едет его превосходительство.
Между тем генерал вошел в переднюю, где стояли гости городничего и робели, видя перед собою такую знаменитую особу. Генерал, оборотясь к судье, сказал: «Прими-ка, голубчик, мой плащ». И судья поспешил снять. Потом генерал, взглянув на Ивана Ивановича, очень ласково спросил его: «Вы не из чиновников ли?»
Иван Иванович, отроду впервые удостоившийся видеть генеральскую особу, тут, слыша от него вопрос прямо к себе, от радости чуть не задохся и едва мог сказать: «Никак нет-с, я помещик, ваше превосходительство».
– А! – сказал генерал и вошел в залу, где городничего жена, успевши накинуть на голову покоевый чепец с лентами, с низким поклоном встречала его превосходительство; благодарила за осчастливление дома ее высоким посещением; предлагала дом и все, что только нужно, в полное распоряжение его превосходительства и просила, чтобы его превосходительство располагался, действовал, спрашивал, приказывал, как у себя дома.
За вежливость генерал отсыпал вежливостями; извинился, что он обеспокоил ее; может быть, и более обеспокоит, что она будет раскаиваться, дав ему убежище… и проч., и проч. Генерал говорил очень приятно, чистым, сладким великороссийским наречием. Голос его был звонкий, слова отборные…
Бывшие у городничего вечером гости, встретив генерала, насмотревшись на него сквозь двери, наслушавшись из третьей комнаты умных речей его, признали нужным разойтись по домам. Дорогою только у них и речей, что о генерале. «Какой рост, благородное лицо!.. Какими отборными словами говорит!..»
– Признаться вам, господа! – сказал идучи судья. – Когда он, сочтя меня за лакея, приказал взять плащ, то я не опомнился от радости. Как? генеральский плащ принимаю и прямо с него? От полноты восторга я, приняв плащ и свернув, поцеловал его с особенным почтением.
Уездный казначей. Иначе же и нельзя, ведь то особа.
Иван Иванович. Судите же о моем положении! Я, удостоиваясь впервые видеть генеральскую особу, любуюсь, смотрю и каждую черточку замечаю в памяти своей, вдруг… этот генерал удостоивает меня вопросом!.. Я так восхитился, что чуть было не бросился целовать его руку.
Казначей. И почему же? Ведь то особа, генерал. А много ли их?
Иван Иванович. И как легко отличить генерала от нашего брата! Все не то. Самые черты лица показывают нечто величественное, умное. Подумаешь, генералы другие люди! Век не забуду этой благосклонности, изображавшейся на лице его при разговоре со мною. Впервые, именно впервые вижу такую значительную «физиогномику».
Расстались, положа завтра чуть свет явиться в полной форме к его превосходительству засвидетельствовать свое почтение и благодарить за честь, сделанную их городу высоким своим проездом.
Между тем в доме городничего генерал, отдохнув после дороги, разговорился; был любезен, ласков; просил хозяев оставить с ним дальние церемонии, обходиться и говорить свободнее. «Нам это уважение – поверите ли, сударыня! – наконец, делается тягостным! Не слышишь искреннего слова, не видишь чистосердечной улыбки. И потому-то я теперь, вне моей обязанности, совершенно отдыхаю и прошу вас, говорите со мною прямо, свободно и откровенно».
Хозяева кланяются, благодарят за милостивое расположение и уверяют, что никогда не забудут его милостей.
Генерал. И мое желание есть, чтобы вы навсегда помнили меня и теперешний мой приезд. Снимите, любезный городничий, шпагу. Службы нет между нами. Садитесь-ка поближе и послушайте, что я вам расскажу.
И разговор не прерывался. Генерал в подробности рассказывал о военных действиях в недавно конченную войну с турками, чертил на столе планы сражений, штурмов; адъютант без запинки подсказывал имена штаб- и обер-офицеров храбрейших, коих генерал не мог же всех припомнить. Городничий слушал, городничиха слушала, и обое удивлялись, не понимая дела ни на волос.
Разговор коснулся и до Гаркуши. Городничиха тут рассыпалась в рассказах. Что знала, слышала, все высказала генералу и заключила описанием мер, какие она предприняла, чтобы схватить проклятого харцыза…
Генерал. Извините меня, сударыня! Я впервые проезжаю чрез Малороссию и слышу много слов, для меня непонятных. Харцыз, это имя его?
Жена городничего. Нет, ваше превосходительство; харцыз – это значит… как бы?.. харцыз – и только; разбойник по-вашему, что ли?
Генерал. А, понимаю. Схватите его, сударыня, непременно схватите. Жаль, что не могу оставаться здесь и видеть, как вы заманите его, обманете и схватите его. Уж как бы я проучил его за те беспокойства, которые он причиняет вам.
Подали ужин. Генерал кушал хорошо. Немного мешала ему больная, раненая щека, но ничего.
После ужина генерал просил хозяйку успокоиться, а сам расположился с хозяином покурить трубки, «пока до чего дело дойдет». Так примолвил он, снимая платок, коим завязана была щека его.
Городничиха вошла в спальню, кликала девок, никто нейдет. Она в девичью – нет ни одной. Она прошла в переднюю, чтобы послать за ними слугу – ни одного человека нет в передней. Она вышла на крыльцо, звала девок, слуг – никто не отзывается. Рассердилась, воротилась, еще дожидала, нет никого! Что могла, сбросила с себя, села на кровать – никто нейдет… Она прилегла, вздремнула… потом, утомясь чрез-весь день, заснула крепко.
Генерал продолжал пересказывать разные приключения из жизни своей. Городничий слушал его почтительно, ожидая с нетерпением, когда его превосходительство благоволит отпустить его к покою… как вдруг вступили в ту комнату четыре человека страшного вида в казачьих платьях.
«Управились со всеми, батьку!» – сказал один из них грубым голосом и малороссийским наречием, обращаясь к генералу.
Генерал (также по-малороссийски). Всех ли спутали? Не урвался ли кто?
Казак. Не малой ребенок, батьку! Все лежат в куче; при них Товпыга.