Осип Прокопович сделал предложение, Кирилл Петрович представил возражение, но Фенна Степановна опровергла его и подала большую надежду Тимофею Кондратьевичу, дозволив ему переговорить с Пазинькою, и, если она согласится, то они, к удовольствию своему, исполнят по желанию дочери. Хитрая Фенна Степановна! Она расположила уже строжайше приказать дочери, чтобы изъявила тотчас свое согласие. И так, будто без принуждения, но по собственному согласию, она выйдет за достойного Тимофея Кондратьевича Лопуцковского. Кириллу Петровичу не оставалось ничего более, как согласиться на предложенное Фенною Степановною. В полном удовольствии все возвратились в гостиную.
Осип Прокопович, видя, что кроме хозяина и Лопуцковского есть еще слушатели, и, как видно, уважающие его до того, что едва смеют сидеть перед ним, принялся блистать разговором.
– Странное дело, – начал он. – В бытность мою в Петербурге я заметил, что подобные завтраки, как у вас, Фенна Степановна, совершенно не в употреблении. Рюмка водки и кусочек хлеба и только.
Фенна Ст. Мудреные мне там люди живут. Известно, что через пищу мы только и живем; не только мы, но и всякое животное. Ни за какие миллионы не согласилася бы жить там.
Агр. Сем. Ах, нет, моя любезная! Стоило бы вас туда привезти, так вы бы и не захотели из него. Что это за город! Какая разница здесь! Где вы найдете здесь Невский проспект? Где тут Острова? Ничего и подобного нет.
Лопуцк. Это я заметил, что всякое место отлично от другого. Когда я вояжировал из Чернигова в Воронеж, то не только в городах, но и в селениях я не находил сходства одного с другим.
Опецк. Это весьма естественно. Когда принять в соображение местность одного с другим предметом, то субъективность выведена будет сама собою.
Кир. Петр. И, кроме того, я думаю, сколько диковинок таких, каких мы здесь никогда не увидим, а вы там вдоволь насмотрелись!
Опецк. Одни железные дороги здесь не могут быть даже поняты.
Кир. Петр. И не мудрено. Они ведь в Англии деланы все до последнего гвоздя.
Опецк. (усмехаясь). Кто вам это сказал?
Кир. Петр. Я читал вот в газетах.
Опецк. И вы, читая газеты, так буквально все и понимаете? Эх, почтеннейший Кирилл Петрович! Надобно по бывать в Петербурге и не просто, а так, как я, вникнуть во все, и тогда уже размерять всю объективность. Вы читали, что в Англии делается железная дорога для Петербурга. Хм! Надобно смотреть на это в дипломатическом смысле. В газетах всегда иносказание, аллегория. Я вам объясню эту железную дорогу. Англия торговый народ и издавна желает всю коммерцию прибрать в свои руки. Слыша о нашей Роменской ярмарке и завидуя удачной торговле нашего купечества, она посредством парламента возбудила свою нацию к войне с Россиею. Тут, в рассуждении реставрации, нашли себе союзников, и я, сидя за своим бюро, я видел ясно помрачение дипломатического горизонта. Вот тут-то Англия хотела железными штыками проложить себе дорогу до Петербурга. Вот о какой дороге писали! А вы так прямо и приняли? Ха, ха, ха, ха! Нет, мой почтеннейший! Газеты не просто должно читать, но обратить при чтении всю дипломатику на предмет.
Кир. Петр. Поэтому христиносы и карлисты тоже аллегория?
Опецк. Да, если смотреть субъективно, то оно подходит к одной категории. Я вам, впрочем, скажу, что, в рассуждении реставрации, эти обе партии почти не существуют; они истребили сами себя одна через другую или, по крайней мере, скоро истребят. Я и небольшой дипломатик, но, сидя за бюро своим, ясно вижу весь результат и предсказываю вам это.
Кир. Петр. Помилуйте вы меня, Осип Прокопович! Каким образом карлисты могут истребить христиносов, когда их уже маленькая горсточка остается? Возьмите «Московские ведомости». Христиносы бьют карлистов, как мух. Не знаю, как идут дела в нынешнем году; я читаю еще прошедшие, и с своею дипломатикою все назади у вас. Об новом годе буду все знать.
Опецк. Удивляюсь вам, Кирилл Петрович, как можно так читать газеты? Вы их читаете по прошествии года, когда вся субъективность минет, и пока вы читаете, как инда… индивидуальность совершится. Я вам торжественно скажу, что, в рассуждении реставрации, газеты должно читать немедленно и выводить результаты, предваряя события.
Кир. Петр. Читая по прошествии года, я наслаждаюсь сведениями вполне. Например, я читаю: такой-то принц женился, и в тот же вечер узнаю, чем молодая супруга его разрешилась и как назвали новорожденное. А вы, Осип Прокопович, целые девять месяцев мучитесь неизвестностью о том. Видите ли, какая выгода? Впрочем, я многих ваших слов не понимаю и не могу также сообразить, как можно предварить события.
Опецк. В том-то и тайна дипломатики. Вы ее еще не постигли. Для занимающихся политикою это очень возможно. Следуя за нею, я, в рассуждении реставрации, сидя за своим бюро, объективно вижу, чем и как-такое-то обстоятельство уранжируется. На другой день спешу в кондитерскую…
Агр. Сем. Но это ты, мой друг, делал в столице, а здесь даже и кондитерских нет!
Опецк. Ваша правда, Аграфена Семеновна. Этому причиной местные надобности, не говоря уже о противоположности нашего Пирятина с Петербургом, где кондитерских очень много и где в каждой вы находите ежедневно новые листы всех газет. Я читаю – и нахожу свою идею олицетворенною. Правда, что английские министры действуют совсем невпопад и часто, в рассуждении реставрации, против моих предположений, но я иногда их извиняю: они народ коммерческий и смотрят на европейскую политику с другой точки, нежели я. Вы сказали еще, что многих моих слов не понимаете. Но, мой почтеннейший! Это принято, и того требует наша образованность, чтобы выражаться на словах, а более на бумаге, так, чтобы не всяк понял; и для того изобретены новые слова, не имеющие ясного значения и смысла; оттого и выходит эта всеобщая объективность, к чести нашего века, гигантскими шагами идущего вперед. Из чего я и вывожу результат, что на семейные дела европейских принцев не следует, в рассуждении реставрации, обращать внимания.
Сидевшие тут соседи утопали в восторге, удостоясь слышать такие умные рассуждения, коих они вовсе не понимали, а только один другому шептали: «Вот дипломаты! Это чудо!»
Кир. Петр. А мое это любимое занятие, и в особенности я люблю составлять браки, и предугадываю, на которой принцессе такой-то принц женится, и я вам, Осип Прокопович, расскажу пресмешной анекдот. Вы знаете соседа моего, Матвея Васильевича Недрыгу? Он также наперед все знал, когда возвратились Бурбоны во Францию[296]. Я принялся отыскивать герцогу Беррийскому невесту и нашел ему, по политическим видам, австрийскую принцессу. Партия была бы отличная! А он возьми да и женись на неаполитанской! Я об этом ничего не знаю, а Недрыга приезжай ко мне да и скажи, и начал еще надо мною подшучивать. Все это меня так взорвало, что, слово за слово, с Недрыгою рассорился, и вот с 15-го года в непримиримой с ним вражде. Как же дело соседское, то, кроме личной ссоры, завелись у нас и тяжбы по присутственным местам, а все через неаполитанскую принцессу.
Опецк. Меня приводят в подобную досаду дела по европейской политике, как нарочно идущие против моего предположения, и я, сидя за своим бюро, ясно вижу, что главные у нас неустройства оттого, что Европа не так разделена и дипломатическая часть слаба…
Лопуцк. Сколько примеров найдется, что от худого раздела встречаются общие невыгоды! Это и я испытал. Когда я вояжировал из Чернигова в Воронеж, то в дороге съехался с одним славным малым. Был такой лихой, бойкий, настоящий «бомбибан». На станции две комнаты, и мы разделились. Что же? Он любил прохладу, и ему досталась душная комната, а я, любя тепло, получил холодную; и от такого контракта ни он, ни я не спали всю ночь.
В подобных политико-мудрых разговорах проводили время наши дипломаты, как тут заботливая хозяйка просит гостей к обеду.
Агр. Сем. Ах, моя любезная! Так рано обедать? У нас в Петербурге никогда не обедают прежде 5, 6, 7 и 8 часов.
Фенна Ст. Да вы себе, душка Горпинька, спрячьтесь со своим Петербургом. Как я слушаю и вижу, так там и живут, и говорят, и думают все навыворот. Куда нам за ними! Пока их обед поспеет, так мы и проголодаемся. Покорно прошу к столу, чтоб кушанье не простыло.
Начался обед. Шельменко не во всем правду сказал. Холодных точно было четыре, а соусов не четыре, а шесть, и пирожных два. Кроме слоеного сладкого пирога был еще «яблошник» к сливкам. Фенна Степановна преусердно упрашивала гостей кушать больше, а Кирилл Петрович поддерживал разговор и заводил материи о разных предметах. Осип Прокопович «в рассуждении реставрации» много кушал и много осуждал английских министров и не прощал и всей Европе. Аграфена Семеновна, быв крепко зашнурована, не могла так свободно кушать и полагала тому причину, что «у нас в Петербурге не такие блюда» и что «я отвыкла от таких блюд». Тимофей Кондратьевич выдергивал отрывки из своего вояжа из Чернигова в Воронеж, как он был там обманут немцем, созвавшим народ и «анимировавшим» показать им «аллегорию», а вместо того это были на бумажках или на стекле намалеванные картины, и только деньги пропали. Как искусно делают в Воронеже «бомбояжи» – прочные и легкие в езде. Барышни шушукали свое и, подслушивая рассказы Тимофея Кондратьевича, толкались локотками. Соседи же, приглашенные к обеду, были на верху блаженства: ели отличные блюда, пили вино лучше, нежели «алония», и слушали кругом себя раздающиеся умные и непонятные им речи. После стола Лопуцковский благодарил Аграфену Семеновну, что она «авансировала» всю компанию.
А между тем Иван Семенович, ожидая Шельменко с известиями, потерял терпение и пошел сам отыскивать его. Разбуженный капитаном, Шельменко наговорил ему всякой чепухи и уверил, что он видел барышню, пересказал ей желание капитана и получил уверение, что она непременно в назначенный час будет у пруда, где плавают утята, и что она просила, чтобы капитан был уже там.
[296] …когда возвратились Бурбоны во Францию. – Бурбоны вернулись во Францию в 1814 года, после отречения от престола Наполеона І. (Прим. Л. Г. Фризмана)